Статус человек не дорожит тобой

A- A A+


На главную

К странице книги: Рой Олег Юрьевич. Человек за шкафом.



Олег Рой

Человек за шкафом

Памяти моего сына Женечки посвящается

© Резепкин О., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Исток», 2014



Московские улицы умывались талой водой. Вдоль края тротуаров весело бежали ручьи, пробивая себе сквозь ледяные корки дорогу к ближайшей решетке водостока. Во дворах и по обочинам еще оставались кое-где сугробы рыхлого грязного снега, но солнце, с каждым днем все статус человек не тобой дорожит тобой более теплое и веселое, ясно давало понять, что зима обречена. Быть может, в апреле природа еще раз-другой и выкинет фортель, нагонит холода, нахмурит небо, заметелит распускающиеся на деревьях почки – но уже не оставалось сомнений, что победа весны окончательна. Что, выйдя из офиса на перекур, из дома в магазин, из автомобиля к кассам автозаправки, люди смогут вдыхать полной грудью пронзительный, напоенный влагой и солнцем весенний воздух и до поздней осени не вспоминать, каким сочным и свежим был воздух морозный, как прекрасны были укрытые пушистым одеялом деревья и крыши и как искрились в свете вечерних фонарей медленно падающие снежинки.

Именно так думал Вилен Меркулов, когда его классический черный «Мерседес» съехал с моста у Белорусского вокзала и влился в поток автомобилей, мчащихся по Первой Тверской-Ямской в сторону центра. Сам Вилен, конечно, тоже был рад приходу весны, но в отличие от подавляющего большинства соотечественников он ничего не имел и против зимы, можно сказать, даже любил ее. Вероятно, потому, что жил в тихом коттеджном поселке у леса и озера, вдали от гололеда и грязной слякоти плохо убранных улиц и автомобильных дорог. Для Меркулова прелесть обитания в непосредственной близости с природой полностью компенсировала мелкие недостатки жизни за городом. Например, то, что дорога на каждую деловую встречу занимала минимум часа полтора, даже при самых благоприятных обстоятельствах, – и, разумеется, столько же обратно. Но Вилен считал, что это мелочи. Встречи бывали не каждый день, и назначать он их старался в удобное время, либо в выходные, либо днем, когда поток едущих на работу уже схлынет. Вот и сейчас он ехал к полудню «на адрес», как это называли его коллеги, – в квартиру возможных продавцов, живших в начале Тверской улицы. До нужного дома было уже рукой подать, и Меркулов не сомневался, что успеет вовремя – часы показывали только двадцать минут двенадцатого. Опаздывать он очень не любил, вне зависимости от того, куда направлялся и насколько важной была встреча. Тем более что в его профессии далеко не всегда можно было предугадать, насколько важна встреча и что она принесет. Меркулов занимался антикварным бизнесом, специализировался на старинной мебели – покупал ее повсюду, где мог найти, реставрировал (кое-что и собственными руками) и продавал клиентам, число которых год от года росло. Мода на старину, начавшаяся еще в эпоху застоя, со временем не проходила, а только набирала обороты.

Историей вещей Вилен увлекся еще в юности – класса с пятого зачитывался романами о днях минувших , но интересовался не войнами и путешествиями, как многие мальчишки, а деталями и подробностями быта ушедших эпох. Ему всегда хотелось знать, как одевались люди в старину, как и какими вещами они пользовались, что ели и как это готовили, как работали и как отдыхали, о чем разговаривали, что чувствовали и как выражали свои чувства. После школы Вилен без особого труда поступил на исторический факультет педагогического института (тогда еще было не в обычае называть университетом каждый, даже самый заштатный, вуз) и, закончив его, быстро определился с выбором места работы. Ни педагогика, ни наука в чистом виде Вилена не привлекали, его интересовала история не написанная, история, которую хранили в себе вещи. Но в городских музеях вакансий не нашлось, и Меркулов устроился работать в Подмосковье, в одну из небольших красивых усадеб, которой после революции выпало редкое везение не превратиться в сельский клуб, приют или психиатрическую больницу, а стать музеем.

Вилену нравилась его работа. Нравилось по многу раз в день спускаться и подниматься по стесанным временем ступеням деревянной лестницы с причудливыми резными перилами, нравилось менять экспозицию, чтобы одновременно и сохранить дух былых времен, и внести что-то новое, нравилось водить по комнатам экскурсантов, увлекая и зачаровывая их своими рассказами, нравилось наблюдать, как реставратор заменяет подпорченный слой амальгамы на старинном зеркале, и представлять тех, кто в это зеркало мог смотреться, тогда, когда Вилена еще не было на свете.

К большому огорчению музейных работников, сведений о бывших владельцах усадьбы сохранилось не так уж много. Известных писателей, поэтов или художников среди них не имелось, дошедшие до наших дней немногочисленные письма и другие документы не представляли почти никакого интереса, и похвастаться чем-то вроде «в этом кресле сидел Пушкин, когда приезжал сюда в гости», экскурсоводы не могли. Так что чаще всего истории, способные оживить вещь, придать ей особый интерес в глазах посетителей музея, Вилен Петрович придумывал сам. У него был редкий дар восстанавливать и воображать по мельчайшим деталям, по каким-то крупицам информации целые истории, которые могли бы стать увлекательной книгой или сценарием для фильма. Глядя на вещь, он словно бы видел за ней ее бывших владельцев и не только представлял себе, как они выглядели, как разговаривали, как себя вели, но и придумывал им имена и подробности биографии, сочинял целые сцены с их участием, приписывая им те или иные слова, мысли и поступки.

И порой какая-нибудь школьница, наслушавшись его рассказов о жизни в усадьбе, о балах, званых обедах, музыкальных вечерах и нарядах, мечтательно застывала перед обновленным зеркалом (реставратор потрудился на славу, и заново посеребренное стекло казалось ясным и чистым, точно гладь лесного пруда в безветренный летний день) и вздыхала, любуясь причудливым узором завитков в позолоченной раме:

– Как бы я хотела жить в то время в этой усадьбе и смотреться в такое зеркало!

– А ты уверена, что родилась бы именно помещицей? – усмехался в ответ Вилен. – По теории вероятности, такой шанс не слишком велик. Ведь господ, которые владели всеми этими красивыми вещами, как вы сами знаете, были единицы – а основную массу обитателей усадьбы составляли их крепостные. И, родившись в то время, ты, скорее всего, тоже стала бы крепостной крестьянкой. Так что, ребята, вам очень повезло, что вы родились в Советском Союзе, при социализме. Вы живете как свободные люди в свободной, лучшей в мире стране. И вы всегда можете пойти в музей, полюбоваться на картины и другие произведения искусства, которые раньше простой человек не мог даже увидеть, если не прислуживал богачам.

Верил ли сам Вилен в правоту своих слов, был ли искренним, когда их произносил? В тот момент, конечно же, нет. Тогда среди интеллигенции было модно ругать социализм, задавивший свободу казенной идеологией. И Меркулов хоть и вырос в семье убежденных коммунистов (одно имя, данное ему родителями, чего стоило!), но тоже был недоволен советской властью, которая без раздумий сбросила с корабля истории царское прошлое и строго-настрого запретила даже упоминать имена многих поэтов, писателей, художников, философов. Поэтому, когда началась перестройка, Вилен, к тому времени дослужившийся до заместителя директора, сначала ей обрадовался. Обрадовался возможности говорить то, что думаешь, обрадовался разрешению, не таясь, читать и даже покупать Гумилева и Мандельштама и тем более обрадовался перспективам свободно ездить по всему миру.

Сначала, в эйфории, казалось, что все перемены в стране будут только к лучшему. Но очень скоро розовые очки слетели с глаз и со всех сторон посыпались всевозможные неприятности. Начались проблемы с финансированием музея, а это грозило неизбежной катастрофой, поскольку экспонаты требовали постоянного ухода и поддержки. Зарплата сотрудников, и прежде-то невеликая, совершенно обесценилась, люди стали уходить, и вскоре музей-усадьба оказался на грани вымирания. Статуи в саду отсырели и рассыпались, ценные экспонаты в хранилище покрывались плесенью, комнаты с каждым годом все больше нуждались в ремонте, который просто не на что было сделать. А вскоре и вовсе объявили, что музей закрывают – вроде бы какой-то новый русский выкупил усадьбу и собирается открыть в ней то ли ресторан, то ли казино. Директор музея, чудесная интеллигентная женщина, которой к тому времени уже было глубоко за восемьдесят, без остатка вложившая всю душу в свое детище, посвятившая музею всю жизнь, не пережила этого известия и скончалась в местной больнице от инфаркта. И тогда Вилен Петрович, воспользовавшись неразберихой и бесхозностью, спас что мог из экспонатов у себя на даче. Не то чтобы присвоил – официально списал за негодностью. А сам связался с краснодеревщиками и реставраторами, благо таких знакомств у него было немало, и на свои деньги, полученные от продажи бабушкиной квартиры, привел в порядок старинную мебель. Что-то оставил себе, а на остальное нашел покупателей-нуворишей, решив, что все-таки у хозяев старинные вещи будут сохраннее. Так Вилен Меркулов переквалифицировался из научного сотрудника в антиквары.

Списанного музейного имущества хватило ненадолго, но он не собирался останавливаться. Знал – по всей стране существуют еще десятки таких заброшенных музеев и музейчиков. И еще больше старинной мебели хранится в домах, у хозяев, которые не знают ее стоимости, да просто и не в состоянии ее оценить. Ведь только специалист может определить степень ценности и сохранности вещи и понять, стоит ли возиться с реставрацией. Да и ни к чему многим современным людям старинная мебель, не будут обитые тканью кресла на гнутых ножках в стиле какого-нибудь Людовика или инкрустированные мозаикой столики смотреться в интерьерах, выполненных в стиле хай-тек или модерна-минимализма. Хозяевам гораздо выгоднее продать старую вещь и обзавестись на вырученные деньги современной обстановкой.

Меркулов начал ездить по квартирам и частным домам и не только рассматривал выставляемую на продажу мебель, но и расспрашивал об ее истории. Вилен Петрович особенно ценил вещи, о которых прежние владельцы могли рассказать что-то интересное, особенное, самобытное. Так выяснилось, например, что круглый обеденный стол середины XIX века стоял в квартире, где неоднократно собирались члены одного из самых заметных марксистских кружков. Круглый стол хорошо продался, ведь в придачу к нему шла старая фотография – групповой снимок тех, кто чаевничал за этим столом, ведя бурные революционные диспуты. И хотя самые известные лица в кадр не попали, но уже тех, кто оказался на снимке, вполне хватило, чтобы придать вещи исторический ореол, а значит, существенно повысить ее стоимость. Помогли в этом и рассказы Вилена, который так живо описывал покупателям посиделки за чайным столом, вплоть до мельчайших деталей и пересказа речи участников, будто и сам присутствовал на тайных собраниях кружка.

Минули девяностые, началось новое тысячелетие, клиентура Меркулова почти полностью поменялась. Кто-то разорился, кто-то уехал за границу, были и те, кому друзья поставили роскошные памятники на престижных кладбищах. Вилену повезло – он избежал или почти избежал многих опасностей периода дикого капитализма, удержал бизнес на плаву и уверенно шел в гору, удачно воспользовавшись непроходящей модой на традиции, антикварную мебель и дворянских предков. И так как исполнял он это дело с любовью, оно принесло ему успех. В свои неполных семьдесят лет Меркулов был довольно состоятельным человеком. Конечно, не настолько, чтобы покупать острова и футбольные команды, но он мог позволить себе содержать хороший загородный дом, менять раз в несколько лет автомобиль и путешествовать по миру.

На встречу, которая должна была состояться в полдень, Вилен особых надежд не возлагал, и, как вскоре выяснилось, интуиция его не подвела. «Кровать восемнадцатого века», которую так старательно нахваливали ему по телефону, оказалась новоделом конца XX – пусть качественным, итальянским и дорогим, но новоделом – и потому ничем не могла заинтересовать антиквара. Простившись с огорченными клиентами, Вилен, тоже слегка разочарованный, вышел на лестничную площадку и заглянул через раскрытую дверь в соседнюю квартиру. Ее, похоже, готовили к ремонту: по опустевшим комнатам бродили рабочие в спецовках, что-то измеряя и бурно обсуждая. Обои со стен были кое-где оторваны, а на полу валялся разный мусор, который обычно остается после переезда.

Вилен тут же сделал стойку, точно охотничья собака, почуявшая дичь. Кому, как не ему, было знать, что такие покинутые хозяевами квартиры и дома могут стать настоящим кладезем ценнейших вещей. При внимательном рассмотрении в них может обнаружиться все, что угодно, от выброшенных писем знаменитостей до завалившихся куда-нибудь ювелирных украшений.

Не удержавшись от соблазна, Меркулов зашел в квартиру и с независимым видом прошелся по комнатам. Занятые своим делом рабочие даже не сразу обратили на него внимание. За это время Вилен успел осмотреться и мгновенно заметил стоявший в одной из комнат массивный шкаф, трехстворчатый, огромный, метра три, если не больше, в длину.

Одного беглого взгляда было достаточно, чтобы определить и назначение, и примерный возраст вещи. Это явно был гардероб, шкаф для одежды, и явно старинный. Сейчас таких не делали – зачем современным людям в современных квартирах столь громоздкое чудище? Слишком высокий для потолков в обычных домах, такой войдет разве что в сталинку, подобную этой, в частный коттедж, построенный по индивидуальному проекту, или в какие-нибудь баснословно дорогие апартаменты. Да и по остальным параметрам шкаф был велик для стандартных домов, в иных малогабаритных квартирах он мог бы занять и добрую половину комнаты – и то если бы поместился. По резным элементам, украшавшим дверцы, можно было предположить возраст гардероба – где-то конец XIX века, может быть, самое начало XX. Хороший сорт древесины угадывался даже под темным лаком, и после более внимательного осмотра Меркулов сделал вывод, что шкаф не российского производства. Скорее всего, его изготовили в Германии или Австрии. Что ж, ничего удивительного в этом не было, в конце войны и сразу после нее в Москву попало немало подобных вещей – в качестве трофеев. Многие из них неплохо сохранились до сих пор, и этот шкаф, похоже, был из их числа. Он требовал небольшой реставрации, но явно не столь значительной и дорогостоящей, чтобы пожалеть на нее средств. Впрочем, хозяева гардероба, очевидно, так не считали, раз не взяли шкаф с собой. Однако антиквару это было только на руку. Если, конечно, шкаф действительно бросили, а не оставили поджидать перевозки – на новую квартиру или в мастерскую такого же, как Меркулов, реставратора.

Торопясь разрешить проблему, Вилен отыскал среди рабочих прораба, переговорил с ним и, к своей величайшей радости, выяснил, что шкаф действительно предназначался на выброс. Новый хозяин квартиры купил ее вместе со всеми оставшимися от прежних владельцев вещами, «барахлом», как выразился прораб, и дал команду перед началом ремонта выкинуть все без разбору. Так что предложение Меркулова забрать шкаф (тем более подкрепленное материально) было встречено рабочими «на ура», поскольку освобождало их от необходимости ломать старинный гардероб и вытаскивать его из квартиры по частям, что они и собирались сделать в ближайшее время. Целиком такая махина, конечно же, не поместилась бы ни в один контейнер для мусора.

Вилен, все еще не веря своей удаче, спешно вынул мобильный и набрал номер помощника.

– Юрий, я тут одну вещь нашел… Шкаф. Скорее всего, конец девятнадцатого века. Австрийский или немецкий. Добротный. Дерево хорошо обработано и отлично сохранилось, только задняя стенка поцарапана. Да, хочу забрать, так что нужна большая машина как можно скорее и грузчики. Шестеро, не меньше, шкаф огромный и наверняка тяжеленный. И в лифт не войдет, это точно. Да, на том самом адресе, на Тверской. Хорошо, жду.

Благодарно кивнув рабочим и пообещав скоро вернуться, Меркулов вышел из квартиры и спустился на первый этаж в чистенький, весь заставленный разными комнатными растениями холл. За стеклянной перегородкой читала книгу приятная женщина лет шестидесяти с небольшим. На консьержку Вилен обратил внимание сразу, как только вошел в подъезд, направляясь в квартиру несостоявшихся клиентов, – чуть полноватая, симпатичная, опрятная, скромно одетая, с аккуратно зачесанными назад седыми волосами. Меркулов подошел к ее окошку.

– Сударыня, – проговорил он (это обращение Вилен уже много лет использовал при общении с разными женщинами, и им оно неизменно нравилось), – мне придется отнять еще немного вашего драгоценного времени. Вскоре сюда приедет машина забрать кое-какой груз, и я попрошу вашей помощи, чтобы мой транспорт мог заехать во двор.

– Это вы из тринадцатой квартиры что-то увозите? – уточнила консьержка, которая, как оказалось, помнила, к кому он пришел.

– Нет, из четырнадцатой, – отвечал Вилен. – Там, как я понял, готовятся к ремонту, старые вещи выбрасывают. И мне милостиво разрешили забрать кое-что из предназначенного на свалку.

– И что же именно? – полюбопытствовала женщина.

– Старый массивный шкаф, – не стал скрывать Меркулов. – Хозяевам он, судя по всему, не нужен.

Реакция собеседницы показалась ему несколько неожиданной. Женщина вскинула брови и с удивлением и, похоже, даже некоторым волнением проговорила:

– Шкаф? Тот самый?

– В каком смысле «тот самый»? – не понял антиквар.

– Ну, это долгая история… – немного смутилась его собеседница.

Эти слова весьма и весьма заинтересовали Вилена. У этого шкафа есть еще и история? Это любопытно. Хорошо бы ее узнать… Потому что, если история окажется стоящей, это сразу существенно повысит продажную стоимость шкафа.

– А я никуда не тороплюсь, – с готовностью заверил он. – И с удовольствием вас послушаю. Поверьте, для меня нет ничего интереснее, чем истории вещей. Знаете, на Западе сейчас мода такая – на вещи с историей. Люди покупают не просто безымянный старинный шкаф или стул, а особенную вещь, которой пользовались если не известные, то, по крайней мере, интересные люди с интересными судьбами…

Консьержка кивнула:

– Да, я слышала об этом, в передаче по телевизору говорили. Не скажу, что я в восторге от того, что у нас сейчас с Запада слепо перенимают все подряд. Но эту моду считаю полезной. Может, наконец, и у нас научатся ценить свое, родное. Не все же на заграницу оглядываться…

Меркулов улыбнулся – похоже, контакт налаживался.

– Полностью с вами согласен, – с готовностью кивнул он. – Извините, что до сих пор не представился. Меня зовут Вилен Петрович, я историк.

Историком, а не антикваром он, разумеется, назвался специально. Вилен хорошо знал, как относятся в народе к людям его профессии. Антикваров представляют исключительно жуликами и кровопийцами, которые обманывают беззащитных стариков и за бесценок скупают у них дорогое сердцу имущество. Утрированный, конечно, образ, но что греха таить – доля истины в этом есть, ибо дыма без огня не бывает. Вряд ли найдется хоть крупный, хоть мелкий скупщик старинных вещей, который предложит продавцу за товар истинную цену. Чаще всего она занижена не в проценты, а в разы. Впрочем, так обстоят дела в любом бизнесе…

– А к вам, простите, как обращаться? – спросил Меркулов.

– Тамара Яковлевна, – женщина мило улыбнулась, и Меркулов невольно отметил, что улыбка у нее очень приятная.

– Вы, Тамара Яковлевна, наверное, давно здесь работаете? – продолжал любопытствовать Вилен.

– Работаю не так уж давно, восемь лет, с тех пор как на пенсию вышла, – охотно поведала собеседница. – А живу в этом доме с самого рождения. Нас тут, таких ветеранов, как я, немного осталось. Раньше-то, до перестройки, в нашем доме много «больших людей» жило – партийные работники, генералы, известные артисты… У них, разумеется, отдельные квартиры были. А простой народ, вроде моих родителей, – те в коммуналках… Ну а потом, как началась вся эта неразбериха, все поразъехались. Коммуналки риелторы расселили, «большие люди» поумирали, а их наследники квартиры попродавали. Квартиры-то в нашем доме дорогие…

– Ну, еще бы, на Тверской, да в двух шагах от Кремля, – поддакнул Вилен. Ему не терпелось побыстрее вернуть разговор к весьма заинтересовавшей его теме «того самого» шкафа, но он понимал, что спешить не стоит. Скажешь что-нибудь, что не понравится собеседнице, – и останешься без истории.

– На самом-то деле не так уж и хорошо тут жить, – призналась в ответ Тамара Яковлевна. – Там, где окна во двор, еще ничего, а если на улицу – так это просто кошмар. Шум круглые сутки – Тверская же! Грязь, пыль… Никакие стеклопакеты не спасают. Но я привыкла и переезжать не собираюсь. Всю жизнь в центре прожила, из всех театров, со всех концертов по вечерам пешком домой возвращалась. Не хочется на старости лет что-то менять.

– Ну что вы такое говорите! При чем тут старость? Вы еще совсем молодая женщина, – мягко поправил Вилен.

– Да уж скажете тоже, какая ж я молодая… – консьержка зарделась, было видно, что ей приятен его комплимент.

И Меркулов решил, что сейчас самое время вернуть разговор в интересующее его русло.

– Тамара Яковлевна, вы отчего-то сказали про шкаф из четырнадцатой квартиры «тот самый», – напомнил он. – Я правильно понял, что с этим гардеробом связана какая-то история?

– Связана, и еще какая, – кивнула женщина, отчего-то нахмурившись. – Хоть книгу пиши или кино снимай.

– Так поведайте ее мне, – попросил Вилен. – А то я просто сгораю от любопытства.

– Ой, не знаю… Там все так сложно… В двух словах-то и не расскажешь… – замялась Тамара.

– А и не надо в двух словах! – заверил он. – Чем длиннее и подробнее выйдет, тем мне интереснее. Мне все равно машину ждать, пока она еще сюда по пробкам доедет… Так что я буду только рад скоротать время, слушая вашу историю. Со всеми подробностями.

Собеседница на мгновение заколебалась.

– Про генеральскую семью я бы вам с удовольствием рассказала, – сообщила она наконец. – Назаровы хорошие люди были, про таких и вспомнить приятно. А вот то, что дальше произошло с этим вашим шкафом… О таких вещах, честно признаюсь, и говорить-то совсем не хочется.

Вилен засмеялся.

– Ну, вы меня совсем заинтриговали, Тамара Яковлевна! Вот что, у меня есть к вам предложение. Начните свою историю с самого начала. С хороших людей, о которых приятно вспомнить. А дальше уж будет видно. Договорились?

– Ну, хорошо, – согласилась наконец консьержка. – Расскажу с самого начала. Только что же вы – стоя слушать будете? В ногах правды нет. Заходите уж ко мне сюда в каморку, присядьте, чайку с вами попьем…

– Тогда я вернусь буквально через минутку, – заверил Меркулов.

Он сходил в ближайший магазин – супермаркет под Манежной площадью, – купил к чаю коробку конфет и маленький торт, а по дороге еще раз позвонил помощнику и узнал, что машина будет только часа через полтора, а то и два, не раньше. Что ж, Вилена это вполне устраивало. Он вернулся к Тамаре Яковлевне, та поахала над гостинцами, потом усадила гостя рядом с собой за стол, налила ему крепкого вкусного чая и приступила, наконец, к неспешному повествованию. Консьержка рассказывала историю, очевидно, услышанную с чужих слов, а богатое воображение Меркулова тут же раскрашивало ее, дополняло образами, картинками, деталями и даже речью, даже мыслями персонажей.

Глава первая

В шесть часов вечера после войны

Шло лето 1946 года, года после Великой Победы. Постепенно возвращались с войны ее герои – мужчины и женщины, солдаты и офицеры, инвалиды и те, кому повезло уцелеть, сохранить руки, ноги и здоровье… Но не покой. Никто из них не забудет тех страшных дней, теперь всю оставшуюся жизнь им будет сниться то, что наяву хотелось поскорее забыть…

Но это будет потом. А пока на усталых, измученных, изможденных лицах все равно светилась радость. Самое главное позади – врага одолели, войну пережили. Остальное уже не столь важно. А что трудно, так к трудностям не привыкать, не с таким справлялись. Пусть кругом голод и разруха – не беда. Налаживать мирную жизнь – это не работа, это счастье.

Так в ту пору думали все, так думал и Степан Назаров, сибиряк, боевой генерал, прошедший за четыре года от Омска, который покинул капитаном, до самого Берлина. После войны он не вернулся в родные края, а был направлен приказом партии в столицу. Должность ему дали столь же высокую, сколь и ответственную – Степану Егоровичу предстояло работать в правительстве. Война унесла много жизней, разрушила города и села, и в правительстве теперь необходимы были деловые, хваткие, энергичные люди – бывшие фронтовики. Сам товарищ Сталин ратовал за то, чтобы военные сменили полевую форму на деловые костюмы и отправились восстанавливать загубленные и уничтоженные немцами предприятия.

Приехав в Москву, Назаров буквально на второй же день получил квартиру. Да какую! Шикарные шестикомнатные (это еще не считая комнаты за кухней для прислуги) хоромы в новом, построенном незадолго до войны, доме на улице Горького, в нескольких минутах ходьбы от Красной площади. В такой огромной квартире – и только вдвоем, с женой, верной фронтовой подругой Татьяной.

Для нее новоселье стало настоящим потрясением. До этого Таня всего раз побывала в Москве, и то проездом, ничего толком и повидать не успела, кроме Мавзолея, Большого театра и ВСХВ – Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, с которой сумела познакомиться еще до выхода любимого фильма «Свинарка и пастух». А теперь выяснилось, что она будет жить в столице. Как зачарованная стояла Татьяна посреди огромной пустой квартиры. Настоящий дворец! Вот только из мебели лишь матрасы прямо на роскошном дубовом паркете, а из имущества – пара вещевых мешков, ее и мужа, да две шинели. А так – пустота, и каждый звук, шаг или слово отдаются от стен и свежепобеленного потолка гулким эхом.

– Ну что ты застыла, Танюшка? Можно подумать, никогда больших квартир не видела, – усмехнулся Степан.

Татьяна только покачала головой. Конечно, она много раз видела большие квартиры – и в Европе, и на родине, где после революции квартиры в хороших домах были поделены на клетушки и превращены в перенаселенные коммуналки, с одной кухней и одной уборной на несколько десятков жильцов. Но чтобы отдельная квартира, столько комнат для одной-единственной маленькой семьи!..

– Поверить не могу, что это теперь наш дом… – пробормотала она.

– А придется! – Степан сиял улыбкой, которую она так любила. – Мы теперь с тобой москвичи, Танюшка! Да не стой ты, как столб, лучше вон в комнату напротив пройди.

– А что такое?

– Иди, я тебе говорю!

Татьяна выскользнула в коридор, осторожно приоткрыла двойную дверь… и ахнула, всплеснув руками. Посреди комнаты стояло старинное фортепиано: лакированное, с резными ножками, причудливыми инкрустациями и канделябрами по бокам в виде изящных женских фигур – настоящее произведение искусства.

– Нравится? – тихо спросил Назаров.

Пианино было единственной вещью, которую он привез из Германии. Другие высокопоставленные чины вывозили трофеи вагонами – мебель, картины, посуду, фарфоровые статуэтки, одежду и обувь… А он со многими предосторожностями, очень бережно привез только фортепиано – в подарок любимой жене.

Татьяна обняла мужа и заплакала…

Таня была родом из печально знаменитого города Сталинграда, который в то время, когда она родилась, еще назывался Царицыном. Родители ее были, как говорили в то время, служащими , интеллигенцией: папа – инженер, мама – учительница. Жили Ильины скромно, может быть, даже еще скромнее, чем большинство их соотечественников, потому что значительная часть зарплаты тратилась не на вещи и еду, а прежде всего на пищу духовную – книги, театр, концерты, на которые единственную дочку водили уже с четырех лет. Таня с детства очень любила музыку и мечтала о собственном пианино. И родители вскоре осуществили ее мечту – с большим трудом, экономя на всем, на чем только можно было сэкономить, они купили ей по случаю старенькое пианино. Корпус местами потрескался, не все клавиши производили точные звуки – инструмент не строил , и это очень огорчало и Таню, и ее родителей. Пробовали пригласить настройщика, но тот только руками развел – дерево отсырело, потом усохло, фортепиано пережило несколько переездов, в общем, пациент был скорее мертв, чем жив. Но выбирать не приходилось, Таня занималась на таком инструменте, какой у нее был.

Довольно скоро родители поняли, что их музыкальных знаний, полученных в собственных семьях и в гимназии, явно не хватает. Танечка подавала большие надежды, и ей необходима была более серьезная подготовка. Девочке нашли учительницу – пожилую даму-пианистку. Когда-то она была музыкантом, выступала сама и аккомпанировала популярным исполнителям, но вскоре после революции ее мужа, эстрадного артиста, любимца публики, «из дворян», как выражались в те времена, обвинили в контрреволюционной деятельности и расстреляли. С тех пор Маргарита Васильевна на службу уже устроиться не могла – не позволяло слабое здоровье. Приходилось перебиваться уроками, и, чтобы хоть как-то прокормиться, Маргарита Васильевна бралась преподавать музыку любым ученикам, даже самым бесталанным, а плату согласна была брать не только деньгами, но и продуктами. Время тогда было тяжелое, голодное, не хватало даже самого необходимого.

Учительницу и ученицу в буквальном смысле послала друг другу судьба, и неизвестно, кому из них повезло больше. Маргарита Васильевна часто повторяла, что на уроках с Танечкой отдыхает душой – такая она способная, прилежная и старательная ученица. Для пожилой женщины музыка была единственной отрадой, смыслом жизни. Маргарита Васильевна рассказывала, что еще ее дед с раннего детства страстно увлекался музыкой. Дворовым мальчишкой, лет двух-трех, как услышит, что в господском доме на фортепиано заиграли, так встанет под окном и стоит как вкопанный, за уши не оттащишь. Его уж и били, и за вихры тягали – ничего не помогало. Потом одна из барышень заметила его и стала учить музыке. Он взялся за учебу с огромным рвением, но барышня вскоре вышла замуж, и учение прервалось. До старости дед виртуозно играл на балалайке и, умирая, наказал сыновьям, что если кто-то из внуков проявит любовь к музыке, то костьми лечь, но выучить его этой премудрости.

Что касается Тани, то и ей музыка была настолько в радость, что ради нее она была готова отказаться от всего – и от игр, и от прогулок, и от общения с подружками. Таня сама каждый день, без всяких напоминаний, садилась за пианино и по нескольку часов занималась, не жалея сил, играла гаммы, этюды и упражнения. «Что, опять рояль насилуешь?» – ласково подтрунивал над ней отец. Конечно же, родители гордились дочерью и мечтали, что их Танечка станет настоящим музыкантом. Когда она поступила в Саратовскую консерваторию, радости в семье не было предела. Училась Татьяна отлично, педагоги ее хвалили. Но после окончания консерватории, когда Таня вернулась в родной город, вдруг выяснилось, что работать ей негде – свободных вакансий в городском театре и филармонии не нашлось. И она с большим трудом устроилась на полставки работать в недавно открывшуюся музыкальную школу. Конечно, это было совсем не то, о чем грезила Татьяна… Но выбирать, увы, не приходилось. Днем она занималась с учениками, а по вечерам и в выходные подрабатывала тем, что играла на утренниках в детских садах, на концертах в школах и на танцах в клубах.

Таня уверяла себя и родителей, что все это ненадолго, но шло время, а ничего не менялось. Ни на работе, ни в личной жизни. Хотя Татьяна Ильина была привлекательной девушкой, создать семью ей не удавалось довольно долго. Быть может, потому, что просто негде было познакомиться со своим суженым – ведь на всех вечерах, когда другие девушки танцевали с будущими женихами, Таня сидела за инструментом и играла вальсы и фокстроты.

Однако, как говорится, судьба – она и на печке найдет, не только за фортепиано. Однажды на вечере в клубе во время перерыва к ней подошел высокий молодой мужчина с лычками старшего лейтенанта и спросил, можно ли будет пригласить ее на следующий танец.

– Если я пойду танцевать, весь зал останется без музыки, – улыбнулась пианистка.

Но военный был настойчив:

– Тогда разрешите проводить вас домой после танцев, – серьезно попросил он.

Татьяна пригляделась к старшему лейтенанту. Уже не мальчик, на вид лет тридцать пять как минимум. Статный, плечистый, лицо чисто русское, приятное, открытое, располагающее к себе.

– Хорошо, – согласилась пианистка.

Весь вечер она нет-нет да поглядывала краем глаза – где-то там этот старший лейтенант? И с удовольствием отмечала, что он ни с кем не танцует, только разговаривает с друзьями да тоже постоянно смотрит в ее сторону. Давно уже Татьяна не играла так хорошо и с таким удовольствием, как в тот вечер… Однако при этом ей впервые за долгое время хотелось, чтобы танцы поскорее закончились. И, похоже, военный чувствовал то же самое. Едва Таня доиграла последний вальс, он подошел к ней и спросил, не передумала ли она. В его голосе чувствовалось волнение, и Татьяне это было очень приятно.

В гардеробе он помог ей одеться, ловко подав пальто.

– О, да вы галантный кавалер! – улыбнулась девушка, отчего ее спутник смутился и сказал, что дело совсем не в этом, просто им в военном училище преподавали основы этикета.

– Извините, что до сих пор не представился, – проговорил спутник, чтобы замять возникшую неловкость. – Степан Назаров, старший лейтенант.

– Очень приятно. Татьяна Ильина. – Она протянула ему тонкую руку с длинными пальцами, и Степан осторожно пожал ее своей широкой сильной ладонью.

Был чудесный зимний вечер, и молодые люди решили пройтись пешком, поскольку до Таниного дома было не слишком далеко, минут сорок неторопливого хода. По дороге Степан немного рассказал о себе. Он был родом из Сибири, вырос в крестьянской семье, с детства мечтал о военной карьере и шестнадцатилетним мальчишкой сбежал на фронт – воевать с белыми. После Гражданской войны поступил в военное училище, успешно его окончил и с тех пор колесит по всей стране, поскольку его часть постоянно перебрасывают с одного места на другое. Степан почти сразу признался Тане, что был женат – на своей односельчанке, которую любил еще в ранней юности. Однако брак продлился недолго, красавица Нюра не выдержала тягот жизни боевой подруги и постоянных разъездов. Она сбежала от мужа, вернулась в родное село, вышла замуж, родила детей. А Назаров с тех пор так и жил бобылем, хотя ему уже пошел тридцать седьмой год.

Степан проводил Таню до ворот – Ильины жили в частном секторе – и дождался, пока отец Татьяны откроет дверь. Пожав будущему тестю руку, Назаров произнес: «Я просто хотел убедиться, что с Таней будет все в порядке». От приглашения зайти выпить чаю или чего покрепче отказался – пора было возвращаться в казарму, завтра, как обычно, рано вставать. Однако ушел лишь после того, как договорился о следующей встрече с Татьяной.

Впоследствии Степан уверял, что решил жениться на Тане сразу, едва ее увидел. Впрочем, возможно, оно действительно так и было. У Татьяны, казалось бы, имелось больше поводов для сомнений. Все-таки жених старше почти на одиннадцать лет и совсем не ее круга , как не уставала повторять двоюродная тетушка. А главное – офицер, что неизбежно означало для его супруги походную жизнь со всеми ее переездами, трудностями и лишениями. Но Татьяну, которая впервые в жизни полюбила по-настоящему, это не остановило. Они расписались, сыграли свадьбу, и когда через некоторое время военную часть, в которой состоял Назаров, перевели в Омск, Таня отправилась туда вместе с ним.

– Декабристка, – заявила, поджав губы, двоюродная тетушка. – В Сибирь за мужем поехала…

На новом месте Татьяна работы по специальности не нашла, да и не искала. Она решила записаться на курсы медсестер – по крайней мере, эта профессия будет востребована всегда и везде, где бы они со Степаном ни оказались. И вскоре выяснилось, что решение было принято очень вовремя. Едва Таня окончила курсы, как началась война. Назарова отправили на передовую, и Татьяна, которой была невыносима даже мысль о разлуке с мужем, не раздумывая, последовала за ним.

Удивительно, как меняет людей война, и к женщинам это, наверное, относится вдвойне. Еще вчера Танечка Назарова, в девичестве Ильина, собирала цветы, играла Шуберта, зачитывалась стихами Тютчева, смущалась от неприличных слов и визжала при виде мыши – а сегодня она работает в полевом госпитале, где кровь и страдания, где оторванные руки и вспоротые животы. И ничего – выдержала, не сломалась. Привыкла и к раненым, и к их стонам, и к тому языку, которым чаще всего изъяснялись на фронте, и к спирту, которым военные медики снимали стресс. Татьяна не жаловалась на судьбу, понимая, что ей еще легче, чем другим. Она здесь, по крайней мере, рядом с мужем – куда его часть, туда и ее госпиталь.

Всю войну супруги Назаровы прошли бок о бок, выжили и остались целы. Страшно было даже думать о том, насколько им повезло, насколько редко такое случалось – в стране, где не было семьи, которой не коснулось бы горе. У Степана из всей родни осталась только мать, оба брата и отец, записавшийся в добровольцы, несмотря на возраст, пали на фронте. У Татьяны погибла в Сталинграде вся семья: и мама, и папа, и двоюродная тетушка, та самая, все уверявшая, что Степан ее племяннице не пара. А сколько они потеряли фронтовых друзей! О некоторых, особенно близких, вспоминать было невыносимо – сознание отказывалась принимать потерю. Иногда супруги по нескольку раз за сутки прощались друг с другом, будто навсегда – знали, что каждая встреча может оказаться последней. Но каким-то чудом, видно, волей ангела-хранителя, они выживали даже в самых безнадежных ситуациях. И кроме дизентерии, подхваченной на украинских землях, когда отбивали у нацистов Киев, да легкого ранения Степана, никакого ущерба здоровью не получили.

Вот только руки свои, прекрасные руки пианистки, Татьяне сохранить не удалось. От тяжелой работы медицинской сестры они огрубели, и в те редкие моменты, когда на глаза попадалось фортепьяно и Таня пробовала играть, она с ужасом замечала, что пальцы потеряли былую гибкость и уже не слушаются, не позволяют ей исполнять ту музыку, которую она когда-то так любила. Только несложные известные мелодии, популярные песни и вальсы вроде «Бьется в тесной печурке огонь» или «С берез, не слышен, невесом, слетает желтый лист» ей еще как-то давались. Всего лишь несколько нот, от которых у солдат на глаза наворачивались слезы, – а у нее появлялись слезы от того, что она понимала: на большее, к сожалению, уже не способна…

А дальше опять был фронт, опять раненые… Опять сердце рвалось пополам, после того как ты видишь, как на твоих руках умирает в адских муках солдат, вынесенный тобой же из боя… И каждодневные сто грамм: вначале для храбрости, потом – чтобы спалось, потом – чтобы нервы не шалили, а потом – потому, что без этого уже не можешь…

Но если от воспоминаний и снов нельзя было никуда деться, то от спиртного Татьяна решительно отказалась. Насмотрелась на тех, кто окончательно спился к концу войны, и не хотела для себя и своей семьи такой судьбы. Непросто было преодолеть тягу к «зеленому змию», но Таня нашла в себе мужество и справилась с уже начинавшейся зависимостью. После войны она на алкоголь уже смотреть не могла, даже по праздникам не позволяла налить себе ни рюмки. А Степан время от времени был вынужден выпивать с сотрудниками, но не увлекался, понимал, чем это чревато. В номенклатурных учреждениях пили всегда много, начальство это поощряло – так и инакомыслящих легче выявить (кто-то что-то да сболтнет спьяну), и компромат собирать на сотрудников, ухитрившихся под действием алкоголя совершить что-то аморальное или даже противозаконное. Потому Степан на коллективных попойках не усердствовал – ссылался на подорванное фронтом здоровье и с грустью наблюдал, как спиваются другие, те, кто не мог удержаться и проявить благоразумие.

Но это было уже потом. А сначала новоселы потихоньку обживали роскошную квартиру. Впрочем, обживали – это сильно сказано, вещей у них было минимум. Разложили рядом прямо на полу два простых матраса, Татьяна застелила их чистыми простынями, бросила сверху две подушки, накрыла двумя шерстяными одеялами – вот и готова супружеская постель. Развязав походный мешок, она осторожно достала вещь, которую берегла всю войну: прекрасные бронзовые старинные часы – настольные, на гнутых ножках, увенчанные маленькой фигуркой амура. Эти часы Таня выменяла на все тот же спирт на барахолке под Варшавой, когда освобождали Польшу, и носила их с собой, мечтая, что когда-нибудь кончится война, у них со Степаном появится дом, и она поставит в нем эти самые часы. И вот долгожданный момент наступил. Таня оглянулась по сторонам, ища, куда бы пристроить часы в пустой комнате, шагнула сначала к пианино, потом передумала, водрузила символ своих мечтаний прямо на подоконник, развернула к себе задней стенкой, чтобы завести и установить стрелки.

– Сколько сейчас времени? – спросила у мужа.

Тот опустил взгляд на свои наручные командирские.

– Ровно шесть.

– Надо же, прямо как в кино, – улыбнулась Таня. – «В шесть часов вечера после войны».

Они еще долго бродили по огромным пустым комнатам своего нового дома, решая, какую подо что приспособить. В этой, самой большой, хорошо будет гостей принимать, тут человек пятнадцать, а то и больше, может поместиться, и никому тесно не будет. Эта комната тихая, окнами во двор, отлично подойдет для спальни. А в этой, самой светлой, идеально было бы устроить детскую – вот только детей у Назаровых нет. До войны не успели, а сейчас – получится ли?

– Знаешь, Танюшка, хоть мы с тобой уже и старые, но, может быть, успеем еще детей завести? Пускай хоть кто-то в этой огромной квартире бегает, – предложил Степан в первый же вечер.

Татьяна только грустно улыбнулась в ответ. Старые… По годам-то не такие уж они старые, ей тридцать три, ему сорок четыре. Но для первой беременности, конечно, поздно. Да и получится ли? Татьяна вспомнила, в каких условиях провела всю войну. И мерзла, и голодала, и надрывалась, и пила… Возможно ли после всего этого забеременеть, выносить и родить здорового ребенка? Да не просто родить, а вырастить, поставить на ноги? Хватит ли у нее здоровья и сил?

С новоселья у Назаровых началась новая жизнь. Ведь на фронте они хоть и были вместе, но видались редко. И еще реже случалось проявить друг к другу нежность – не до того было. А теперь каждый день вдвоем: рядом просыпались, рядом засыпали. И пусть не на кровати, а на полу на матрасах, но после фронтовых лишений жизнь в сухой и теплой квартире, с водопроводом, горячей водой и кухней, казалась раем. Супруги как будто заново проходили те первые этапы любви, которые были у них тогда, в Сталинграде, переживали уже ставшие такими далекими первые месяцы счастливой семейной жизни.

И все же было нечто новое в их отношениях, их взглядах и объятьях. Степан и Татьяна, пройдя войну, по-особому относились как к самому факту своего бытия, так и к возможности быть вместе. Никто так не умеет ценить жизнь, как те, кто прошел по краю смерти. И вершина проявления жизни – любовь – была драгоценным кристаллом, сердцевиной той твердой породы, из которой, похоже, состояли Степан и Татьяна.

Теперь, когда Татьяна стала домохозяйкой, то целые дни ждала, когда муж придет с работы, уставший, прокуренный, и после ужина они займутся тем, чем не могли заниматься на войне. Они любили друг друга, они наслаждались друг другом. Они мечтали иметь детей.

Забеременела Татьяна быстро, месяца через два после того, как они въехали в новую квартиру. И сразу, без всяких сомнений, поняла, что с ней. Женщина опытная, медсестра все-таки. Тогда, конечно, ни о каких анализах, ни о каких тестах на беременность и помину не было. Но она и без всяких тестов знала, что ждет ребенка. Откуда? И как объяснить то чувство, когда дата на календаре еще ни о чем особенном не говорит, но уже появляется уверенность – внутри тебя зародилась жизнь. Оказывается, и счастье если оно приходит, то не приходит одно, так же как и беда.

А счастливы они действительно были, даже несмотря на все трудности, каких и после войны хватало. Разумеется, зарплата Назарова, возможности человека его положения и спецпаек, который он теперь получал, позволяли их семье нормально питаться и жить лучше многих, но именно это Татьяну и угнетало. Сердце у нее было доброе, и воспитана она была так, что ей было стыдно досыта есть и хорошо одеваться, когда люди вокруг жили впроголодь и ходили в обносках. И «генеральша» старалась помогать всем, кому могла.

В числе ее протеже оказалась и проживавшая по соседству семья Тамары Яковлевны. Самой Тамары тогда еще не было на свете, она родилась только в пятьдесят первом году, но позже она хорошо узнала историю Татьяны и Степана из рассказов родителей. Семье Тамары жилось непросто. Мать работала лифтером в доме, а отец вернулся с войны инвалидом – без ног. Но Катерина, Тамарина мать, искренне считала, что ей еще повезло – по сравнению с другими женщинами, которые вообще без мужиков остались. У нее-то муж был все-таки жив. Хоть и без ног, зато с руками. И по мужской части все у него было отлично – иначе не появилась бы на свет Тамара.



– За много лет жизни по соседству мама с Татьяной Сергеевной стали почти подругами, во всяком случае, стали очень близки. Генеральша часто делилась с мамой тем, что происходило в ее жизни, или вспоминала о прошлом. А мама все это помнила и рассказывала мне…

На этом месте Тамара Яковлевна прервала свое повествование, чтобы немного передохнуть, перевести дух и налить себе и слушателю еще по чашке чая.

– Я вас не утомила? – осведомилась она, пододвигая Меркулову блюдечко со вторым куском торта. – А то я увлеклась, говорю-говорю, а до вашего шкафа еще даже не дошла…

– Что вы, что вы, я слушаю с огромным удовольствием. Вы замечательно рассказываете, вам надо книги писать, – заверил Вилен и был абсолютно искренен. Он действительно всей душой любил такие вот простые истории – в них чувствовалось что-то живое, настоящее, чего не увидишь в фильмах и не прочтешь в книгах. Он словно сам становился свидетелем происходящих событий. Да и рассказчицей консьержка была хорошей. Ее общество было приятно Меркулову – нравился скромный, но не лишенный изящества облик, нравился мягкий голос, красивая и правильная речь, нравились внимание и забота, с какими она угощала его чаем.

– Ой, ну вы скажете тоже… – Тамара Яковлевна смутилась от его слов. – Какой из меня писатель? Никогда этим не баловалась. Читать всегда любила, есть такое дело, но сама никогда ничего не писала, разве что стихи в далекой юности… Впрочем, вряд ли вам это интересно. Лучше слушайте, что было с Назаровыми дальше.

Глава вторая

Многоуважаемый шкаф

Как-то осенним вечером в гости к Назаровым заехал Самойлов, начальник Степана, – из тех, про кого в народе говорили «человек из ЦК». Приехал не один, но его сопровождающий в черном кожаном пальто и надвинутой на глаза шляпе в квартиру не вошел, а остался на лестничной площадке. Татьяне стало неловко – что это гость будет за дверями перебиваться. Она захотела предложить и ему зайти в квартиру, но перехватила строгий взгляд мужа и остановилась. Позже Назаров объяснил: этот товарищ с Самойловым всегда рядом, обязан сопровождать, но сидеть с начальником за одним столом ему не положено.

– Ну, хоть чаю ему горячего предложу, – согласилась Татьяна. Вынесла на лестницу стакан в подстаканнике, с сочувствием взглянула на лицо сопровождающего, которое пересекал огромный шрам.

– Видно, на войне-то вам нелегко пришлось…

– Это я в самом начале еще, в сорок первом, в танке горел… – нехотя пояснил тот. – Потом все. Так… по тылам мотался.

А Самойлов уже с порога возмутился:

– Степан Егорович, да как же ты живешь, брат? Да как же так можно? Вы что ж до сих пор на полу спите? В такой хате – и вы всего лишь навсего в одной комнате расположились! Да кто ж чайник-то такой ставит на плиту-то такую? – говорил, а сам доставал из портфеля коньяк, шоколад, фрукты, консервы.

– Да как-то все недосуг было этим заняться… – смущенно улыбнулся Назаров. Ему, родившемуся в деревенской избе, всю жизнь жившему в казарме и только что вернувшемуся с войны, было как-то неловко пользоваться генеральскими привилегиями и обустраивать свой быт – он чувствовал себя так, словно забирает лучшие куски у других. В этом они с Татьяной были схожи. Впрочем, не только в этом.

– Коньяк будешь, хозяйка? – спросил, откупорив бутылку, Самойлов, когда все устроились на табуретках за самодельным столом, который Степан собственноручно сколотил из ящиков, а Татьяна покрыла красивой скатертью, которую повезло раздобыть на барахолке.

– Нет-нет! – замотала головой Татьяна.

– А что так? – Самойлов плеснул коньяк в подставленные Степаном армейские кружки. – Экая у вас посуда-то! Прям богемское стекло, – хохотнул он.

– Не пью я. – Татьяна невольно опустила взгляд на свой живот, который еще не был заметен. Это движение не ускользнуло от внимания Самойлова, он увидел его и сразу все понял.

– Брюхата, значит? Это хорошо, это дело, – одобрил Самойлов и с силой хлопнул Назарова по плечу. – А ты молодец, Степан Егорович, орел! Ну, ваше здоровье.

Выпил залпом, не вздрогнув и не закусив. Снова посмотрел на Татьяну и неожиданно прибавил:

– Рожай девку, хозяйка.

– Отчего же девку? – удивилась Татьяна. – Сейчас стране мальчики нужны – на фронте вон сколько мужчин полегло…

– Мальчишки к войне рождаются, – пояснил свою мысль Самойлов. – А с нас хватит войны…

Выпили еще по одной, закусили. Татьяна с мужчинами долго не оставалась – начало беременности она переносила нелегко, мучилась и токсикозом, и бессонницей. Попрощавшись, отправилась спать. И, как ни странно, в тот вечер быстро заснула и крепко спала. Словно принес ей Самойлов какую-то надежду. Вроде ничего особенного не сказал, но будто прочитал что-то сокровенное в ее душе.

А Степан с гостем сидели еще долго, ели, пили, вспоминали недавно отгремевшую войну. Им было о чем поговорить – хотя Самойлов и Назаров служили на разных фронтах, но оба прошли Великую Отечественную с первого дня до последнего и многое повидали. Так и разговаривали, пока на улице не стало светать.

– Буду я собираться, – сказал, наконец, Самойлов, кинув взгляд на окно. – Хорошо посидели, душевно. Даже легче как-то стало на душе. Вспоминали о тяжелом – но полегчало. Видимо, человек ты хороший. Не зря тебя судьба бережет. Такие, как ты, нужны. Стране нужны, жизни нужны. Чтобы преодолеть разруху. Чтобы все эти ужасы забылись. Чтобы наши дети не знали того, что пришлось пережить нам…

Тем временем проснулась Татьяна, тихонько проскользнула в ванную. А умывшись и приведя себя в порядок, вышла пожелать гостю доброго утра.

– Всю ночь сидели? – усмехнулась она.

– Да, было что вспомнить, – кивнул Самойлов.

Уже уходя и стоя в дверях, он проговорил:

– А быт-то тебе все-таки надо наладить, Степан Егорович, надо! Ну, ничего, мы этот вопрос решим. Я тебе так скажу: вывезли мы, браток, с Германии столько добра… Станции ломятся, в вагонах и мебели, и всего полным-полно. Дам-ка я, пожалуй, распоряжение, чтобы обустроили тебя, квартиру твою.

Назаров нахмурился. Ему не по душе пришлось предложение начальника – слишком хорошо помнилось, как и какой ценой добывалось это добро. Но Таня взяла его за руку и посмотрела так умоляюще, что он промолчал.

– Ну, значит, так и сделаем, – заключил Самойлов. – Завтра же напишешь заявление. Мол, так и так, приехал, живу, должность такая-то, работаю там-то, жена есть, ребенок скоро появится, а квартира не обустроена, нужна помощь. Прошу, мол, то-то и то-то. А лучше я тебе дам образец, по нему и заполнишь.

Похлопал по плечу. И, пошатываясь, пошел прочь. Открыл дверь на лестницу, где сидел на подоконнике, клюя носом, тот самый сопровождающий в кожанке – над пепельницей с кучей окурков и пустым стаканом из-под чая. Завидев начальство, охранник тотчас выпрямился, глаза засверкали, как будто бы и не спал совсем.

– Что ж, едем, браток, едем, – обратился к нему Самойлов. – А ты, я вижу, молодцом, хоть и ждал всю ночь.

– Обо мне хозяйка позаботилась, раза три чаю наливала. И харчей предлагала, да я отказался, у меня все свое с собой, – охранник показал на промасленную газету, в которой, очевидно, еще недавно были бутерброды. Человек опытный, он в который уже раз сопровождал своего начальника и знал, что если тот вечером едет к кому-то в гости, то легко может задержаться там до утра.

– Молодец, запасливый… – Самойлов обернулся к супругам, которые оба вышли на лестницу – проводить важного гостя. – Ну, бывайте, не поминайте лихом.

Еще долго в подъезде слышны были шаги и голоса. Начальник под хмельком был ласковым к своим подчиненным.

Дверь захлопнулась. Назаров с Татьяной обнялись.

– Думаешь, Самойлов выполнит свое обещание? – с надеждой спросила Таня. Ее раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, ей, как и Степану, все еще было неудобно пользоваться номенклатурными привилегиями, когда по всей стране голод и разруха… Но с другой – измучил неустроенный быт, отсутствие самого необходимого, которое особенно остро стало ощущаться сейчас, когда она забеременела.

– А как не выполнить? – отвечал ее муж, без особой, впрочем, уверенности в голосе. – Будем надеяться, что выполнит…

Конечно, им пришлось некоторое время подождать. Татьяна не решалась спрашивать у мужа, слышно ли что-то насчет обещания Самойлова, а сам Степан на эту тему молчал. И Татьяна уже начала потихоньку склоняться к мысли, что ничего не получится. Мало ли что говорил Самойлов в подпитии. Протрезвел – и забыл. Или сам Степан, который всегда был стоек в своих убеждениях, передумал и не стал писать заявление…

Но однажды субботним вечером в пустой квартире зазвонил телефон, и почти механический голос четко и ясно произнес инструкции. В понедельник, в шесть утра, Назаровым надлежало быть дома и встречать вещи.

В ночь накануне Таня так и не сомкнула глаз. Еще с вечера вся квартира была подметена, полы начисто вымыты и натерты. В отличие от многих людей их положения Назаровы домработницей не обзавелись – Татьяна справлялась с нехитрым хозяйством сама. Но сейчас она была беременна, и муж строго-настрого запретил ей самой елозить по полу с тряпкой и тем более поднимать тяжелые ведра с водой.

– Береги себя и маленького! – строго сказал он. – А убраться прекрасно может и лифтерша Катя, мы ей заплатим.

Татьяна хотела возразить – мол, что с ней станется-то, но передумала. Муж о ней заботится – не нужно ему препятствовать. Вместо возражений она тепло произнесла:

– Какой ты у меня все-таки… Генерал.

С тех пор Катерина и сделалась постоянной помощницей в доме Назаровых. Сама она была только рада этому: Татьяна относилась к ней хорошо, обращалась ласково, не как с прислугой, не командовала, не придиралась, всегда была вежлива и внимательна, никогда не повышала голоса и не забывала поблагодарить. Для Назаровых Катя стала почти членом семьи. Сама же Катерина видела в новой работе одни плюсы. И копейка в дом нелишняя, и продуктов ей время от времени давали, и хорошая одежда перепадала, если вдруг Татьяне по какой-то причине не подходила. И ходить далеко не нужно, все в том же доме, и работа не из тяжелых. В городской квартире хозяйничать – не то что поле жать. Всего делов-то, что убраться, подмести, пыль смахнуть, посуду и полы вымыть да уборную отдраить. В магазин особо ходить не нужно – большей частью продукты Степану спецпайком на работе выдавали. Так, разве что хлеба свежего купить да на рынок сбегать. Ну, и приготовить, конечно.

Готовила Катя хорошо, ее стряпню все хвалили. Даже обычная яичница или отварная картошка у нее получались почему-то вкуснее, чем у других. А какие она блины пекла – тонкие, прозрачные, солнце сквозь такой блин можно было рассмотреть. И пельмени лепила – никто так не умел. Мелкие, большинство хозяек никак таких не слепят, но сочные – пальчики оближешь… Так что хорошая помощница у Назаровых появилась, и они были ею очень довольны.

В назначенный день с половины пятого Таня была уже на ногах и ждала. А ровно в шесть началась кутерьма, которая длилась почти до полуночи. Солдаты заносили в квартиру мебель, деревянные ящики, какие-то коробки… На улице было сыро – поздняя осень, снег с дождем, слякоть. Паркет тут же затоптали, испачкали, засыпали обрывками бумаги, сеном, опилками. Но ни Катерине, ни Татьяне не жаль было мытых полов, они не переставали ахать, увидев очередной предмет мебели или заглянув в коробку.

Тане было радостно, как в детстве, когда она получала подарки в день рождения. Подарок приятнее, чем то, что родители покупают по твоей просьбе, – ведь никогда не знаешь наверняка, что окажется в заветном свертке. Так и теперь Татьяна с замиранием сердца рассматривала доставленное. А там чего только не было! Ковры и покрывала, фарфоровые вазы и статуэтки, роскошная посуда, серебряные столовые приборы, зеркала… А мебель, какую им привезли мебель! Вся добротная, из дуба, а то и красного дерева, красивая, точно из дворца или музея.

Самым заметным среди всех этих стульев и кресел, столов и столиков, комодов и тумбочек оказалась даже не роскошная кровать с инкрустацией, такая широкая, что даже высоченный Назаров легко мог бы улечься на ней поперек, а огромный шкаф. Метра в три, а то и больше шириной и высотой до потолка. Шкаф поместился только в самую большую комнату, которую Назаровы по провинциальной привычке называли залой, и занял всю стену. Думали даже, что придется подоконник обрубать, но вроде обошлось, впихнули.

Как-то так вышло, что солдаты, заносившие и расставлявшие мебель, не сразу придвинули шкаф вплотную к стене, а оставили промежуток примерно в полметра. Татьяна указала им на это, но Назаров возразил:

– Не надо, оставьте так. Пусть будет.

– Зачем тебе это, Степа? – удивилась жена.

– А для детей, – улыбнулся тот. – Ребята ведь всякие тайники и укрытия страсть как любят. Помню, мы мальчишками на дереве себе шалаши делали. А наши-то дети городскими будут расти, без шалашей. Так пусть тут, за шкафом, играют.

Татьяна только плечами пожала. С ее точки зрения, эта затея была странной, но раз муж так хочет… Пусть будет, места в квартире хватит.

Солдатики, кое-как расставив мебель и сложив ящики и коробки туда, куда указала Татьяна, собрались уходить, но хозяйка не могла отпустить их просто так. Велела Кате накормить всех супом и напоить горячим сладким чаем. Солдаты поначалу пытались отнекиваться, скромничали, но Татьяна никаких возражений не приняла – люди работали, старались, как же можно их голодными отпустить?

Еще, наверное, неделя, а то и дней десять ушло на то, чтобы все распаковать, рассмотреть, отмыть-отчистить и расставить. Кое-что даже оказалось лишним. Часть Назаров вернул назад, а остальное Татьяна отдала Кате. Дома у Тамары Яковлевны до сих пор сохранились подаренная ее матери горка для посуды и пара венских стульев.

Разобрав вещи, решили отпраздновать новоселье – сослуживцы Назарова несколько раз намекали, что неплохо было бы «обмыть» обновки. Степан с Татьяной решили, что позвать гостей – это неплохая идея. А заодно можно лично высказать Самойлову благодарность в неофициальной обстановке.

Всю пятницу Татьяна с Катей провели на кухне – готовили угощение, чтобы перед гостями не стыдно было. Катерина была за шеф-повара, а Таня у нее на подхвате: чистила сваренную в мундирах картошку, отделяла мясо от костей – на холодец, заворачивала в налистники начинку. Сколько-то уже готовых закусок Степан раздобыл в столовой на работе – готовили там не в пример общепитам, очень прилично. Но не будешь же одними казенными харчами дорогих гостей потчевать.

Гости оценили угощение по достоинству.

– Да за такой обед можно и все на свете забыть, – шутил Самойлов. – Ох, как готовит твоя хозяйка, повезло тебе, браток.

– Да я не одна, я с помощницей, – простодушно призналась Таня, кивая на Катерину.

– Я уверен – без твоего руководства так вкусно бы не получилось, – не сдавался Самойлов. – Но смотри, она еще и скромная какая! Золотая женщина.

Один из офицеров принес с собой гитару. Весь вечер пели фронтовые песни, Таня расчувствовалась и всплакнула.

– Может, хозяйка нам сыграет на пианино? – предложил Самойлов, у которого от выпивки снова на душе потеплело и все люди казались если не братьями, то хорошими приятелями. Но Татьяна отказалась, сославшись на то, что фортепиано еще не настроено.

Это отчасти было правдой. Как ни берег Назаров инструмент в дороге, он все же немного пострадал за время путешествия из Берлина в Москву. А пригласить настройщика все руки не доходили. Муж целыми днями был на работе, а у Тани пока не было еще никаких связей и знакомств.

Но однажды ситуация изменилась. После новоселья к Назаровым чаще стали заглядывать в гости соседи, и одна из соседок, жена знаменитого артиста из Художественного театра, увидела пианино и поинтересовалась у хозяйки:

– Танечка, вы играете на фортепиано? Прелестно! Я так люблю музыку…

– Да, я играю… – чуть запнувшись, отвечала Татьяна. – Вернее, играла до войны. Но инструмент расстроен, а найти хорошего настройщика сейчас так трудно…

– А у меня как раз есть хороший настройщик! – заявила соседка. – Да какой! Просто волшебник. Берет, конечно, дорого, но можно часть оплаты отдать продуктами. Записать вам его телефон?

– Конечно, я была бы вам очень благодарна! – отвечала хозяйка.

Проводив гостей, Татьяна взглянула на часы. Еще не поздно, нет и десяти вечера – вполне удобно позвонить. Она набрала номер, ей ответил приятный мелодичный баритон. Договорились о встрече, и через пару дней Катя уже открывала дверь генеральской квартиры настройщику. Внешне он был неприметен – маленького роста, худой, какой-то тусклый, невыразительный. Но едва лишь увидел инструмент, прикоснулся к нему, открыл крышку, как преобразился, глаза заблестели, невзрачное лицо сделалось одухотворенным и даже красивым.

Катерине и в голову не могло прийти, что настройка пианино – это, оказывается, такое мучение. Несколько часов по всей квартире слышались отвратительные, режущие ухо звуки, от которых нигде было не спрятаться. Но наконец эта какофония закончилась, и настройщик позвал Татьяну:

– Принимайте работу, – сказал он.

Татьяна тут же села за инструмент и сначала робко коснулась пальцами клавиш, а потом начала играть. Она ничего не забыла за время войны. Пальцы хоть и огрубели, но в них осталась прежняя ловкость. Чудесные звуки наполнили комнату, а благодарные зрители – Катя и настройщик как зачарованные стояли рядом и слушали.

– Повезло вам, отличный инструмент достался, – сказал настройщик, когда Таня перестала играть. – Дочку небось станете музыке учить?

– А с чего вы взяли, что у меня будет дочь? – удивилась Татьяна. – Мы с мужем надеемся, что родится мальчик.

– Так по животу ж видно. Он у вас круглый – значит, девочка. Когда пацан, живот острый бывает, огурцом.

– Вот и я то же самое говорю, – поддакнула Катерина, – а Татьяна Сергевна не верит.

– Верьте, верьте, – кивнул настройщик. – Я знаю, что говорю. У меня трое парней. И каждый раз у жены живот острый был.

– У вас три сына? – женщины взглянули на него с уважением.

– Было… – Он горестно покачал головой. – А теперь вот ни одного. Три похоронки пришло. Ни сыновей не осталось, ни жены, она не пережила горя. Всех детей забрала проклятая война…

Получив щедрую оплату как деньгами, так и дефицитными продуктами – консервами, какао, шоколадом, – настройщик ушел. Катя вернулась к своим хозяйственным делам, а Татьяна просидела за фортепиано до самого вечера. Она чувствовала, что ребенку, кто бы он ни был, мальчик или девочка, нравится музыка.

С того дня Таня садилась за фортепиано каждый день. При посторонних она к инструменту почти не подходила – совестилась, как сказала бы ее покойная тетка, но играла для себя и для единственной невольной слушательницы – домработницы. Раньше, если не считать гармошки да балалайки в деревне, где жила родня мужа, Катерина слышала музыку лишь по радио, а теперь научилась различать произведения и знала весь репертуар хозяйки. У нее было несколько любимых мелодий, которые она иногда просила Татьяну сыграть. Особенно нравилось Катерине вступление к «Лунной сонате», она каждый раз чуть не плакала, слушая его.

– Не буду я тебе больше Бетховена играть, – усмехалась Татьяна, поглядывая на домработницу. – Вон у тебя опять слезы…

– Да это ничего!.. – отвечала Катя, промокая глаза уголком фартука. – Зато как на душе светло!

Тем временем настал апрель, сделалось по-настоящему тепло. В Москве растаял снег, появилось много солнца и много улыбок на лицах переживших войну людей. Все с нетерпением ожидали первой годовщины Победы. Советские люди еще не знали, что уже через два года вождь отменит всенародный праздник, сославшись на непосильную для разоренной войной страны затратность как парадов войск и военной техники, так и остановки производства из-за выходного дня. 9 мая сделается обычным рабочим днем, и так будет продолжаться еще целых семнадцать лет.

Однако в том году народу еще дозволено было праздновать, и люди праздновали. В Москве, в столицах союзных республик, в Ленинграде, Сталинграде, Севастополе, Одессе гремели, расцветая в ночном небе многоцветными огнями, красочные салюты. Степан и Татьяна смотрели салют прямо с балкона и мечтали, как совсем скоро будут любоваться фейерверками уже втроем, с ребенком. Выйти погулять им в этот день не удалось. Татьяна была уже на последнем месяце и чувствовала себя совершенно измотанной – болела поясница, было тяжело дышать, да и толчки ребенка, первое время так радовавшие, становились все болезненнее.

– Скорей бы уже, сил нет терпеть, – вздыхала Татьяна, поглаживая огромный живот.

– Ну, уже немного осталось, – утешал Степан. – Родишь – отдохнешь.

– Какое там! – Таня с усмешкой поглядела на мужа. – Тогда-то самые трудности и начнутся. Маленький будет столько внимания и сил требовать… Особенно первый год. Пеленки, кормежка, зубки, плач по ночам…

– Ничего, справимся! – не унывал Степан. – Если уж мы войну пережили, то и эту заботу как-нибудь переживем.

– Ох, поскорее бы… Устала я уже. Как хочется уже снова стать прежней, стать собой. Ходить нормально, не выматываться, не чувствовать одышки… Туфли самой застегивать, наконец.

– Будто я плохо тебе туфли застегиваю, – в шутку обиделся Степан.

– Ты самый лучший муж, – заверила Татьяна. – Но не могу я чувствовать себя настолько беспомощной. Не привыкла…

К счастью, ждать и впрямь оставалось недолго. Ребенок появился на свет уже через три дня. И это была девочка – правы оказались в своих прогнозах настройщик и Катерина. Мать Тамары особенно гордилась своим предсказанием, а Татьяна немного побаивалась, что муж расстроится из-за того, что родилась дочь, а не сын. Но ее опасения оказались напрасны. Назаров был на седьмом небе от счастья.

– Знаешь, Катя, – делился он с домработницей, до блеска драившей квартиру к возвращению хозяйки из роддома, – я вот этого никогда не понимал – как можно такого ребенка хотеть, а такого не хотеть… Это ж твой ребенок, твоя кровинушка… Какая разница, мальчишка он или девчонка, белобрысенький или черненький… Да хоть – как там в фильме «Цирк»? – хоть розовенький в полосочку, хоть серый в яблочко! Меня когда спрашивают, кого, мол, хочешь, Степан Егорыч, сына или дочку, я всегда отвечаю: «Ребенка». А теперь Танюшка меня в записке спрашивает, не расстроился ли я из-за того, что у нас девочка, а не мальчик. Смешно даже!

Имя для дочери Назаровы выбрали быстро, назвали Ольгой – так звали покойную маму Татьяны. Степан души не чаял в своей Олечке, хоть и видел ее не слишком часто – у него было много работы, домой каждый день возвращался поздно, смертельно уставший. А чуть свет – снова на ногах, в восемь его уже дома нет, и не только в будни, но случалось, что и в выходные, и в праздники. Татьяну, конечно, это огорчало, но особенно переживать было некогда. Переложив все хозяйственные хлопоты на домработницу, она теперь занималась только ребенком и посвящала дочке все свое время, всю себя.

Второе послевоенное лето выдалось тяжелым, бо́льшую часть страны поразила жесточайшая засуха. Были и голод, и нужда, и болезни… Но генеральскую семью трудности затронули минимально. Татьяне не нужно было ни часами отстаивать в магазинах очереди за продуктами, ни рвать последнюю рубашку на пеленки, ни носить дочь на прививку в поликлинику, где измученные исхудавшие матери с кашляющими детьми, ожидая своей нескорой очереди, делились страшными историями, как в той или иной семье младенец умер от скарлатины или воспаления легких. У Назаровых была возможность и врача на дом пригласить, причем из лучших специалистов Москвы, и дефицитные медикаменты достать, и обеспечить нормальное питание как малышке, так и ее матери. Татьяна даже марлевые подгузники для дочки ни разу не постирала – этим занималась домработница. Так что первый год жизни Оли прошел на удивление легко.

Ни в ясли, ни в детский сад Назаровы отдавать дочь не хотели, Таня решила заниматься Олей только сама. Но очень скоро она поняла, что сидеть целыми днями с ребенком в четырех стенах ей скучно. Ей стало казаться, что она закисла, обабилась. Стоя перед зеркалом, она с грустью рассматривала свою располневшую после беременности и родов фигуру и жаловалась Кате, что совершенно утратила привлекательность. А что, если Степан начнет поглядывать на других женщин? Вон у него на работе их сколько! И не только уборщицы да буфетчицы, но и секретарши начальников, и даже специалистки отделов и начальницы из бывших фронтовичек. Есть молодые, есть постарше, но все ухоженные, уверенные в себе и зачастую одинокие, так как в послевоенное время на десять девчонок приходилось даже не девять ребят, а куда как меньше. Но при этом каждая из них надеялась все же устроить свое женское счастье.

Кому-то счастье нужно было устраивать, кому-то – не упускать. Татьяна начала заботиться о своей внешности и делала это куда старательнее, чем в юные годы. Да и возможностей у нее теперь было больше. Она шила платья у лучших московских портних, приглашала на дом модную парикмахершу, принимала ванны с травами или хвоей, делала маски для лица: огуречную, клубничную, овсяную, яблочную, лимонную – смотря по сезону – и каждый вечер мазалась самодельным кремом на основе сметаны, рецепт которого ей дала знакомая оперная певица.

И все равно Татьяна была собой недовольна. Не хватало чего-то, какого-то увлечения, какого-то дела, которому можно было бы себя посвятить, быть полезной обществу, быть значимой для себя самой. Ребенок отнимал много сил, но чем взрослее становилась Оля, тем больше у Тани появлялось свободного времени и тем чаще она задумывалась о том, что нужно чем-то заняться. Только она не знала чем. О работе не могло быть и речи, не было тогда принято, чтобы генеральские жены работали. Опять же ребенок маленький… Да и где работать-то? В больнице медсестрой? И жалко, очень жалко было огрубевших рук. Если бы руки были прежними, можно было бы продолжить заниматься музыкой, а так…

Чтобы как-то отвлечься, Татьяна начала ходить по концертам, театрам и музеям, и это ее по-настоящему увлекло. Как-то сами собой завязались нужные знакомства, в доме стали появляться интересные люди. Художники звали Назаровых на свои выставки, писатели дарили авторские экземпляры книг, актеры приглашали на спектакли со своим участием. Жизнь стала интересной, и Татьяна почувствовала себя по-настоящему счастливой. С радостью она делилась всеми новыми открытиями и впечатлениями со Степаном, и если он был не слишком уставшим, по вечерам обязательно волокла его «в люди».

Что касается Степана, то новое увлечение жены рождало в нем двойственное чувство. Конечно, ему нравилось видеть Татьяну радостной и воодушевленной – но ее новые знакомые вызывали у него тревогу. В силу своего положения Назаров слишком хорошо понимал, насколько опасно в Советском Союзе быть представителем творческой профессии. Одно неверное слово или чей-то донос – а завистников в этой среде немало – и все, на судьбе литератора или художника можно ставить крест. Угроза распространялась не только на него и его семью, но и на всех, кто их знал, кто с ними дружил или даже просто общался с ними. В один вечер могли арестовать неугодного поэта или драматурга, в другой уже вызывали «для беседы» тех, с кем тот поддерживал контакты. Это касалось далеко не только творческих людей. Все, кто занимал руководящие должности, тоже, как сказали бы сейчас, входили в группу риска, и Степан Егорович не мог этого не понимать.

– Может, нам еще ребенка завести, а, Танюша? А то и двоих… – спрашивал он у жены.

– Да, сынишки нам не хватает, – соглашалась Татьяна.

Однако со вторым ребенком так ничего и не получилось. И всю свою любовь и заботу супруги отдавали единственной дочери.



Меркулов заслушался Тамару и потому особенно удивился, когда рассказчица вдруг прервала историю.

– Про Ольгу я так подробно рассказать не смогу, – словно извиняясь, проговорила Тамара. – В это время моя мама у Назаровых не работала – у них с отцом неожиданно родилась я.

– Как жаль, – покачал головой Вилен. – Такая интересная история прерывается…

Меркулов хотел таким образом сказать комплимент своей собеседнице, выразить восхищение ее мастерством рассказчицы – но Тамара, очевидно, не совсем правильно его поняла. Она на минуту задумалась, а потом улыбнулась.

– Слушайте, а у меня есть идея, как вам помочь! – просияла она. – Тут неподалеку живет моя знакомая, Мария Альбертовна. Она из обрусевших испанцев. Ее отец переехал в Советский Союз во время гражданской войны в Испании, воевал в Великую Отечественную и был женат на русской. Но Мария все равно считает себя испанкой. Так вот, эта Мария, она меня старше на шесть лет, в детстве была задушевной подругой Оли Назаровой, они в школе за одной партой сидели. Хотите, я ей позвоню?

– А это удобно? – засомневался Вилен. Интуитивно он чувствовал, что история «того самого» шкафа еще только начинается, и был совсем не против, если появится еще один рассказчик. Тем более рассказчица.

– Да почему же нет? – улыбнулась собеседница. – Думаю, Мария, как и все мы, будет только рада вспомнить добрые старые времена. Надо только решить, как нам встретиться.

– Знаете что, Тамара Яковлевна, – предложил Меркулов. – У меня тут возникла идея. А что, если нам втроем сходить в кафе? Я приглашаю. Если хотите, могу встретить вас с Марией, где вам будет удобно, и отвезти на своей машине. Тут неподалеку, на Петровке, есть чудесное местечко, я его очень люблю. Там уютно, мало народу, а главное, тихо, нет этой жуткой, орущей во всю глотку музыки, как во многих других заведениях. У них отличный выбор оригинальных салатов и десерты замечательные… А? Как вы на это смотрите?

– Ну что вы такое придумали, вот еще, на кафе деньги тратить, там же цены, наверное, космические! – смутилась консьержка.

– Но послушайте, Тамара Яковлевна, – стал настаивать Меркулов. – Вы мне уделили столько времени, и дальше я надеюсь отнять у вас не меньше. Я человек деловой, понимаю цену этому самому времени и чувствую себя вашим должником. Позвольте сделать вам приятное, отблагодарить хоть немного. Тем более Мария Альбертовна, о которой вы говорите… Не здесь же нам с ней беседовать!..

Тамара Яковлевна на минуту задумалась. По ее простому открытому лицу ясно читалось, что ей очень хочется «выйти в свет», но она боится, как бы в этом предложении не крылся какой-то подвох. Немного поколебавшись, женщина, наконец, произнесла:

– Я позвоню Марии Альбертовне. Если она пойдет, то и я составлю вам компанию.

Она вытащила из ящика стола растрепанную записную книжку, отыскала нужную страницу, придвинула к себе стоявший на столе стационарный телефонный аппарат и набрала номер. К удовольствию Меркулова, русская испанка оказалась дома и после довольно-таки продолжительных переговоров и расспросов, кто, что и зачем, согласилась принять его предложение.

Закончив преувеличенно любезный разговор, консьержка повесила трубку и сообщила:

– Мария завтра вечером свободна. Она сказала: очень хорошо, что вы заинтересовались Назаровыми, это была во всех отношениях достойная семья.

– Что ж, я очень рад, что вы любезно согласились еще потерпеть мою компанию, – улыбнулся Меркулов.

– Что вы, Вилен Петрович! – Тамара даже слегка возмутилась. – Нам будет очень приятно.

Вскоре после этого в кармане пальто Меркулова зазвонил сотовый – водитель грузовой машины сообщил, что подъезжает. Вилен обменялся со своей новой знакомой номерами телефонов (она дала ему свой домашний и рабочий телефон, он – и домашний, и мобильный), как можно более галантно простился с Тамарой и отправился хлопотать насчет шкафа.

Он проследил, чтобы грузчики аккуратно вынесли и загрузили в машину трофейный (теперь в этом уже можно было не сомневаться) гардероб, встретил его у себя в мастерской, осмотрел уже гораздо внимательнее и остался доволен. Для своего «возраста» шкаф был в очень хорошем состоянии, привести его в порядок будет совсем несложно. Вилен взялся составлять план реставрационных работ, но мысли его то и дело перескакивали на другой предмет – на сегодняшнее неожиданное знакомство и завтрашнюю встречу. Скромный и милый образ Тамары то и дело возникал перед ним, заставляя отвлекаться от дел.

Что греха таить – Вилен Петрович был благополучен, но не был счастлив. И это казалось несправедливым, неправильным, неудачным стечением обстоятельств – ведь Меркулов всегда был и оставался неплохим человеком. Во всяком случае, с женщинами он всегда вел себя как порядочный человек. Да и во всем остальном тоже особенно не в чем было себя упрекнуть. Свое не вполне честное начало бизнеса компенсировал тем, что занимался благотворительностью. Делал он это тихо, без лишнего шума и кривляний перед прессой – просто помогал тому, кто в этом действительно нуждался. На свои деньги привел в порядок площадку детского сада в близлежащем поселке, регулярно спонсировал покупку оборудования и медикаментов для местной больницы и лично полностью оплатил лечение нескольким знакомым знакомых , кому требовалась дорогостоящая операция. Такие люди постоянно находились, поскольку круг общения у Меркулова был довольно широк – многочисленные клиенты, партнеры по бизнесу, далекие приятели и близкие друзья… Среди его знакомых было немало женщин, некоторые из них были Вилену симпатичны, но как-то так вышло, что ни с одной из них у него не завязались близкие отношения. Личная жизнь почему-то у него совсем не складывалась. Как развелся с женой одиннадцать лет назад, так новой семьи и не создал.

Приятели подшучивали над ним по этому поводу, ведь свободных женщин за пятьдесят гораздо больше, чем мужчин, – выбирай не хочу. А Вилка, как шутливо называли его друзья, все неженатиком ходит. И ладно, если бы это было его жизненной позицией, осознанным выбором! Будучи уже пожилым человеком, Меркулов очень хотел семейного тепла, и если не детей (какие дети в его возрасте, даже усыновить не разрешат), то хотя бы приятную и понимающую спутницу жизни. И все же оставался одиноким. Особенно было тяжело ощущать это одиночество в праздники, которые практически все знакомые отмечали со своими семьями, супругами, детьми. В такие дни Меркулов старался загружать себя работой, а вечером, выпив легкого вина и посмотрев хороший фильм, побыстрее отключиться, чтобы пустое пространство его вроде бы благополучной жизни не так давило тишиной.

Засыпая, Вилен с удовольствием думал о завтрашнем дне и предстоящей встрече с симпатичной Тамарой Яковлевной и пока еще незнакомой ему Марией. Они пойдут в кафе, с удовольствием там посидят, женщины расскажут ему продолжение заинтересовавшей его истории шкафа – Меркулов догадывался, что ему предстоит услышать еще много любопытного. А потом, кто знает, может быть, с одной из этих женщин он встретится еще раз-другой и, глядишь, у них что-то завяжется…

Наутро Вилен чувствовал себя бодрым и свежим, даже как будто помолодевшим. Ни одна из уже ставших привычными болячек сегодня его не беспокоила. Он даже проснулся раньше обычного. Вилен годами приучал себя к дисциплине, ложился всегда в десять и вставал в семь – давняя привычка, которой он очень гордился. Распорядок его дня был выверен, как швейцарские часы. А тут его словно что-то подбросило еще до звонка будильника – разбудил то ли запах весны из приоткрытого окна, то ли ощущение полноты жизни… Вилен не знал, что именно подняло его в такую рань, но это явно было что-то приятное.

Он постарался быстрее закончить с делами и выехать пораньше, чтобы дамам не пришлось его дожидаться. Теоретически застрять в пробке ему не грозило, поскольку машина должна была двигаться в противотоке – но кто знает, как оно повернется… московские улицы непредсказуемы.

К вечеру сделалась холоднее, поднялся небольшой ветер. Меркулов встретил идущих под руку приятельниц у двери ресторана, поздоровался и, галантно поклонившись, пригласил пройти внутрь.

Ему действительно нравился этот ресторанчик, оформленный в винтажном стиле. Здесь было дороговато, но уютно и немноголюдно, а спокойная музыка середины минувшего столетия звучала тихо, не мешая посетителям разговаривать и не заставляя их повышать голос.

Войдя в ресторан, Меркулов испытал минутную неловкость. Нужно было помочь дамам снять шубки, и он не сразу решил, за какой из дам первой поухаживать. Выручил гардеробщик, сделавший шаг навстречу Тамаре Яковлевне. Та благодарно улыбнулась, а Меркулову оставалось помочь снять шубку Марии.

Он сразу обратил внимание, насколько разные эти две женщины. По словам Тамары, Мария была старше ее на шесть лет, то есть почти ровесница Вилена, – но при этом она великолепно выглядела и казалась моложе своей приятельницы. Умело наложенный макияж, элегантная короткая стрижка и очки в модной оправе. В отличие от пухленькой Тамары, одетой в скромное темно-серое платье с брошью у ворота, худощавая Мария была облачена в стильный брючный костюм сочного лилового цвета, а на ее шее был красиво повязан шарфик с ярким узором.

Столик с удобными мягкими диванчиками был зарезервирован заранее. Дамы расселись, полистали меню, поохали над ценами. Вилен, как этого требовала ситуация, уговаривал спутниц не стесняться.

– Поверьте, девушки, вы меня не разорите, даже если закажете все меню от корки до корки, – заверил он. Обращение «девушки» Тамаре и Марии понравилось, они заулыбались, и по этим улыбкам сразу стало легко представить, как обе они выглядели в юности.

Наконец, трудный выбор был сделан, заказали легкий ужин и по бокалу хорошего вина. Когда официант отошел от их столика, Мария повернулась к Меркулову.

– Так вы хотите, чтобы я рассказала вам об Оле Назаровой? – осведомилась она. – А что конкретно вас интересует?

– Все, – не задумываясь, ответил он. – Вся ее жизнь, вся судьба. Как вам уже сказала Тамара, все началось с большого шкафа… Но сейчас мне хочется узнать не только его историю, но и всю историю семьи Назаровых. Чем подробнее, тем лучше.

При упоминании о шкафе обе женщины почему-то сначала нахмурились, потом переглянулись.

– Ну, про шкаф вам, пожалуй, Тамара расскажет, – проговорила после паузы Мария. – А про Оленьку с удовольствием расскажу я. Мы с ней крепко дружили, с первого до десятого класса за одной партой сидели. Вы ведь, наверное, помните, что раньше раздельное обучение было? Мальчики учились в одних школах, девочки – в других.

– Помню, конечно, – кивнул Вилен. – Мне десять лет было, когда вышло постановление объединять школы. Помню, наш класс тогда разделился на две группы – одни даже рады были слиянию, зато другие ни в какую не хотели учиться вместе с девчонками, кое-кто даже хотел школу бросить…

– А вы, Вилен Петрович, в какой группировке состояли? – Тамара Яковлевна улыбнулась не без лукавства.

– Я держал нейтралитет, – с усмешкой отвечал Меркулов.

– У нас такого не было, – покачала головой Мария. – Может, потому, что мы были поменьше.

– Да и все-таки девочки, – поддакнула Тамара. – Девочки обычно и ведут себя в школе лучше мальчишек, и учатся успешнее. Вот вы с Олей, насколько я знаю, обе отличницами были.

– Ну, я-то в круглых отличницах никогда не ходила, – тут же возразила Мария. – У меня и четверок много было, даже и в четверти, случалось, что и тройки попадались. А Оля – та да, училась очень хорошо.

Глава третья

Барышня и хулиган

В детстве дочка Назаровых только радовала – росла скромной, послушной и прилежной. И к первому классу оказалась более чем подготовленной: Татьяна ее и считать научила, и читала Оля бойко, и буквы сама карандашиком выводила – правда, пока еще печатные. При приеме в школу учительница даже головой покачала: девочка перегнала программу. Как бы это не вышло боком…

– А что такое? – удивилась и забеспокоилась Татьяна.

– Ну как «что»? Привыкнет, что ей все легко дается, будет скучать на уроках, разболтается, потом не соберешь. Вам придется за этим проследить.

– Проследим обязательно! – заверила Татьяна.

И слову своему осталась верна, все младшие и средние классы пристально следила за тем, чтобы дочь хорошо училась, не ленилась делать домашние задания, не пропускала то, что ей неинтересно. И лишь немного отпустила вожжи, когда поняла: дочку уже не нужно так тщательно контролировать, она сама себе теперь самый строгий и требовательный надзиратель.

Школьную форму для Оли, как и для всех девочек ее круга, шили на заказ. Темно-коричневое шерстяное платье с нарядным белым воротничком и манжетами, чаще всего кружевными, и фартуком – в обычные дни черным, по праздникам – белоснежным.

Накануне первого сентября, когда Оля пошла в первый класс, Степан с Татьяной устроили праздник, им хотелось сделать этот день для своего единственного ребенка радостным и незабываемым. Накрыли роскошный стол, позвали друзей и знакомых, Оле подарили заграничную куклу, которая умела закрывать глаза и говорить «мама», а также много вещей, необходимых для школы: новенький, остро пахнущий кожей портфель, стопку тетрадей в клетку и в косую линейку, пачку розоватой бумаги, чтобы оборачивать в нее учебники, красивую ручку-вставочку и коробочку перьев к ней, пузатую чернильницу, деревянный пенал, заграничный ластик, наполовину красный, наполовину синий, и набор цветных карандашей. Далеко не каждый первоклассник в середине пятидесятых мог похвастаться таким богатством, большинство были «экипированы» куда скромнее.

В то время специальных элитных школ для детей сливок общества еще не существовало. Недалеко от дома, в здании, окна которого смотрели на тихий переулок, учились и генеральская дочь Оля, и Мария, чьи родители были простыми инженерами, и какая-нибудь Нюра Кочеткова, мать которой мела улицу перед школой, а отца не имелось вовсе. Оле, которая никогда не ходила в детский сад и общалась в основном только с детьми друзей семьи, было очень нелегко влиться в подобный разношерстный коллектив. Может быть, именно поэтому она так сильно привязалась к Марии, более бойкой и уверенной. Девочек посадили за первую парту, на переменках они тоже были вместе, ходили по коридору, держась за руки, и иногда случалось, что Марии приходилось заступаться за свою новую подругу, когда ту пытался обидеть кто-то из одноклассниц. А та в ответ помогала Марии с учебой. Чтобы не огорчать родителей, Оля старалась получать только пятерки. И в младших классах нередко могла утром прийти заплаканная просто из-за того, что, по ее мнению, недостаточно хорошо подготовилась к уроку.

Общались девочки в основном в школе – у Оли было мало свободного времени, и Мария не сразу сумела понять почему. Однажды в каникулы подруга все-таки зашла к ней в гости, с удивлением и любопытством осмотрела их единственную комнату (семья Марии жила в коммуналке), а потом спросила:

– А где же у вас фортепиано?

– У нас его нет, – спокойно ответила Мария.

– Как это так? – изумилась Оля. – А как же ты занимаешься музыкой? Как готовишь уроки для музыкальной школы? Наверное, ты играешь на скрипке?

– Нет, – покачала головой Мария. – Я ни на чем не играю. Мне медведь на ухо наступил. Я даже когда по радио песню слышу, не могу узнать, что за песня, пока слова не запоют.

– С ума сойти, ты не занимаешься музыкой!

На лице Оли явно читался вопрос «неужели так бывает?». Для нее тот первый визит в гости к подруге стал настоящим откровением. До этого момента маленькая Оля была уверена, что все дети живут так же, как она, – ходят не только в обычную, но и в музыкальную школу, изучают историю музыки, нотную грамоту и тому подобные дисциплины, занимаются сольфеджио и каждый день, и в будни и в праздники, обязательно играют по три часа. И вдруг выяснилось, что, оказывается, у других детей все иначе!

Наверное, уже тогда Оля поняла, что не любит музыку. Ну, или, по крайней мере, впервые задумалась об этом. Однако тогда мысль отказаться от музыки ей и в голову не приходила. Больше всего на свете Оля боялась огорчить родителей. В отличие от подавляющего большинства других детей дома ее не наказывали, не то что не били, но даже не ругали, не ставили в угол, не лишали прогулок и сладкого. Но стоило девочке провиниться, мама расстраивалась так, будто случалась настоящая трагедия. И Оля, рыдая горючими слезами, умоляла Татьяну: «Только папе не говори!» Ей казалось, что когда отец, придя со своей столь важной и ответственной работы, узнает, какая плохая у него дочь, произойдет что-то из ряда вон выходящее и совершенно ужасное. Например, папа навсегда перестанет ее любить. Так что Оля продолжала старательно заниматься музыкой и школьными уроками – лишь бы родители были ею довольны.

Первый год подружки проучились в женской школе, а на второй их «слили» с мальчишками. Для девочек этот опыт оказался очень важен. Во многом, в том числе и потому, что они стали замечать, насколько же все люди на свете разные, как сильно отличаются их поведение, интересы, взгляды, ценности и образ жизни.

Однажды в праздничный день Мария была в гостях у Назаровых и стала свидетельницей разговора отца и дочери. Оля спросила у папы, почему другие люди живут не так, как они. Ютятся в коммуналках с одним туалетом на всех, не ездят на персональной машине, ходят в старой одежде и могут позволить себе конфеты только по праздникам. Почему так? Они что, хуже, чем он? Или меньше работают?

Услышав такие слова, Степан Егорович нахмурился.

– Никогда так не говори, Ольга! – строго сказал он. – В советской стране все люди равны, никто не лучше и не хуже. Просто пока мы еще не оправились от войны и на всех всего еще не хватает. Вот построим коммунизм – тогда у каждого будет и отдельная квартира, и машина, и конфет вдоволь, и всего остального. А пока у тебя есть что-то, чего нет у других, ты обязана вести себя достойно. Быть скромной, не кичиться, не хвастаться, не унижать других своим преимуществом. Все, чего мы с матерью добились, – добились своими руками, своим усердием, своим умом. С неба не свалилось. Но как у восточных людей считается стыдным набрасываться на еду с жадностью, каким бы ты голодным ни был, так и у нас в народе нехорошо нос задирать, если тебе удалось больше, чем кому-то другому. Вести себя нужно так, будто твои достижения для тебя не доблесть вовсе, а что-то обычное. Поняла?

– Поняла, – задумчиво кивнула Оля.

Этим наставлениям родителей она следовала всю жизнь. За годы дружбы Мария ни разу не столкнулась ни с высокомерием приятельницы, ни с пренебрежением. Оля всегда делилась с ней всем, что имела, – но делала это так естественно, что Марии бы и в голову не пришло воспринять купленное подругой мороженое или подаренный ею шарфик как подачку.

К средней школе Ольга так и не сошлась близко ни с кем в классе, кроме Марии. Русская испанка продолжала оставаться единственной подругой, с остальными ребятами у Оли были лишь хорошие отношения, не больше. Но все изменилось в шестом классе, когда учительница велела сильным ученикам взять шефство над отстающими, сама распределила, кто кому будет помогать, и не разрешила меняться, как ее ни просили. Марии тогда досталась в подшефные дочка дворничихи Нюра Кочеткова, а Оле – Мишка Архипов, первый хулиган не только в классе, но, пожалуй что, во всей школе. После того как огласили списки, Оля испугалась и чуть не расплакалась, но поделать было уже ничего нельзя.

Надо сказать, что личностью этот Мишка был весьма приметной. В школу он пошел позже всех, только с восьми лет, да еще ухитрился дважды остаться на второй год, в четвертом классе и в пятом. Так что теперь ему было уже пятнадцать – в то время как большинству его однокашников не исполнилось и тринадцати. К тому же Мишка для своих лет был хорошо развит физически, высок, силен и, что нельзя было не признать, довольно красив. На него уже заглядывались девушки, многие из которых были даже старше.

История семьи Архиповых была типичной – отец погиб на войне, мать работала в прачечной. Однако от ее копеечной зарплаты Мишка не зависел, деньги на кино, «Беломор» и прочие жизненные удовольствия у него всегда водились. Где он их брал, подруги могли только догадываться. Поговаривали, что Мишка состоит в какой-то уличной банде. Возможно, это и было правдой, во всяком случае, финский нож он в кармане носил всегда.

Самое интересное, что глупым, недалеким и тем более недоразвитым, как та же Нюра Кочеткова и большинство отстающих учеников, Мишка не был. Даже напротив – соображал он неплохо, и память у него была отличная. При других обстоятельствах он мог бы вполне прилично учиться, да только не хотел этого, не считал нужным тратить время на занятия, когда можно было посвятить его чему-то куда более интересному. Он и в школу-то ходил от случая к случаю, только в те дни, когда скучал и не знал, куда себя деть. А из всех уроков признавал только историю, преподаватель которой, фронтовик, сильно прихрамывавший на левую ногу, умел настолько интересно рассказывать о былых временах, что никаких книг, никакого кино было не надо. Только этого учителя Мишка уважал и вел себя с ним вежливо, других же он ни во что не ставил, мог нагрубить им или без разрешения выйти из класса прямо посреди урока.

Вот такой подшефный достался Оле, скромнице и отличнице. Конечно, Оля сначала испугалась и заволновалась. Однако не отступилась.

На первое занятие после уроков с отстающими Мишка явился исключительно из любопытства, но делать ничего не стал. Сидел, развалясь на стуле, острил, сам смеялся своим шуткам, поддразнивал Олю и наотрез отказался решать задачи по математике. Тем не менее пришел и на второе занятие, и на третье. А на четвертом вдруг предложил Оле что-то вроде сделки. Он, так и быть, сделает упражнения по русскому – а она за это сходит с ним в кино. Оля возмутилась, покраснела до слез. Потом оглянулась по сторонам, не слышал ли их еще кто-то из сидящих за другими партами шефов и подшефных… И согласилась. Впервые в жизни соврала родителям, что завтра придет поздно еще из-за одного дополнительного занятия, а сама отправилась в кино в компании первого хулигана школы.

Они посмотрели знаменитых «Королевских пиратов», как назывался в российском прокате голливудский фильм «Морской ястреб». Фильм произвел на Олю неизгладимое впечатление. Раньше она не видела ни этой картины, ни других подобных – родители считали, что приключения девочке будут неинтересны, а «про любовь ей еще рано». Однако сама Оля была иного мнения и пришла в восторг от главного героя, благородного пирата и романтического красавца. Она тут же по уши влюбилась, правда, сама не поняла, в кого – то ли в персонаж, то ли в актера, исполнявшего главную роль, то ли в своего одноклассника, который пригласил ее на фильм.

С того первого, но далеко не последнего совместного похода в кино и началась дружба генеральской дочки-отличницы со второгодником. Оля считала, что на самом деле Миша совсем не глупый и не хулиган, она была уверена, что в душе он хороший и добрый, просто попал в дурную компанию – но ей мало кто верил, разве что Мария, и та с оглядкой. Впрочем, по отношению к Ольге Миша и правда вел себя достойно. Конечно, он не полностью исправился, такого не бывает, но, по крайней мере, стал чаще появляться на уроках и выполнять домашние задания. Через два года он с грехом пополам окончил восьмилетку, и учителя свободно вздохнули, избавившись от проблемного ученика.

Однако и после того как Миша покинул стены школы, их дружба с Олей не прекратилась. Они продолжали общаться. Она носила ему приключенческие книги из родительской библиотеки и старалась внушить мысль, что ему нужно отнестись серьезнее к своей жизни. Мишка принимал заботу подруги снисходительно, взамен одаривал ее своей опекой, встречал по вечерам из музыкальной школы и провожал до дома. Все хулиганы округи боялись даже посмотреть в ее сторону – знали, что в ином случае им несдобровать, влетит от Архипа под первое число.

Что до родителей Ольги, то первое время они не видели в этой дружбе ничего плохого. Они знали лишь, что их дочь вместе с другими лучшими учениками класса шефствует над отстающими – но понятия не имели, насколько далеко зашло это шефство. И даже когда соседки стали нашептывать Татьяне, что Олю слишком часто видят по вечерам с Мишкой, та сперва не слишком встревожилась. Ну, провожает мальчик девочку из музыкальной школы домой – и хорошо, так даже спокойнее. Миша – не такой уж плохой парень, симпатичный, неглупый. А в том, что безотцовщина, он не виноват, время такое… Однако чем старше становилась Оля, тем все больше стала тревожить маму ее дружба с Мишей. Оле сначала мягко, потом уже более настойчиво стали намекать, что общение с таким человеком ни к чему хорошему не приведет. Однажды, когда Татьяна застала поздним вечером Олю и Мишу в темной подворотне, где они держались за руки и прижимались друг к другу лбами, как герои фильма «Верные друзья» в финале картины, в благородном семействе случился грандиозный скандал. Родители выступили единым фронтом, убеждая дочь, что в ее годы надо думать об учебе, а не о парнях – тем более с такой сомнительной репутацией, как у Архипова. Которого даже в армию не призывают, поскольку у него были приводы в милицию. И раз до окончания учебного года осталось всего несколько дней (дело происходило в конце мая), то сразу же после этого Ольга отправится на дачу.

Пятнадцатилетняя Оля, как водится, поплакала, пообижалась на родителей, пожаловалась подружке на несчастную судьбу, но на дачу поехала и за лето успокоилась. А Мишка за время их разлуки ухитрился уже не отделаться одним только приводом в милицию, а был арестован за драку, осужден и отправился в тюрьму. А отсидев, домой уже не вернулся. Говорили о Мише Архипове разное: одни считали, что он подался куда-то на Север или на Дальний Восток, другие уверяли, что он окончательно встал на кривую дорожку и с тех пор так и мотается по тюрьмам.

Оля о Мише известий не имела и больше никогда его не видела. Но воспоминания о нем сохранила на всю жизнь. Что-то Мишка изменил в ней все же, оставил какой-то след в душе.

Пришло время Ольге получать аттестат зрелости. До того момента вопрос о выборе профессии в семье даже не обсуждался – никто, во всяком случае никто из взрослых, не сомневался, что после школы Оля будет поступать в консерваторию. Это было заветной мечтой Татьяны, которая днем и ночью грезила, что дочь станет пианисткой, – ей помешала война, дочери же уже не будет никаких помех. У Оли был настоящий талант и великолепная техника, абсолютный слух – музыка была ее призванием. Когда дочь играла на фортепиано, Татьяна закрывала глаза и уносилась в своем воображении в будущее. Ей виделись концертные выступления знаменитой пианистки Ольги Назаровой, полные залы, аплодирующие стоя зрители, цветы, афиши, международные гастроли… Оля ее никогда не разочаровывала. Другие девочки скакали через прыгалки и гоняли по «классам» жестянку из-под ваксы, она же играла гаммы, будто и не слыша веселых голосов, доносящихся со двора через открытые окна.

Время шло, подруги росли, бегали в кино, в драмкружки, мечтали стать актрисами – Оля играла сложные этюды. Затем девочки повзрослели, стали встречаться с парнями, начались первые влюбленности, свидания, танцы и поцелуи – а Оля готовилась к выпускному экзамену в музыкальной школе. И лишь сдав его на «отлично», вдруг заявила родителям, что поступать в консерваторию не собирается и хочет прожить собственную жизнь, а не ту, о которой мечтала ее мать, но не сумела прожить.

Татьяна плакала, не могла понять – каким ветром принесло эту напасть. Оля всегда была такой послушной и тихой… Неужели все-таки сказалось влияние этого бандита Мишки?

Степан пытался успокоить жену, но видно было, что он и сам выбит из колеи неожиданным сообщением дочери. Как же так? Только вчера все было ясно, продумано, четко распланировано – и вдруг…

Оля стояла опустив голову, но во взгляде не было раскаяния. Родителей она любила всей душой, и ей нелегко далось решение выступить против идеи Татьяны насчет того, как именно должна сложиться жизнь ее дочери. Но в то же время что-то не только изнутри, но и извне подталкивало Олю к действиям. В то время в воздухе действительно что-то витало, передавалось от человека к человеку; это было еще легкое дуновение, самое-самое начало того ветра перемен, который в конце концов вырос до урагана и разрушил колосса, гордо именовавшегося нерушимым союзом и великой державой. Уже вовсю шла «хрущевская оттепель», и не за горами был «Митинг гласности» на Пушкинской площади, ставший чуть ли не первым в социалистической истории открытым выражением политической активности.

В те годы Ольга по молодости лет еще не готова была противостоять общественному строю. Но уже тогда тихая и послушная девочка дозрела до бунта внутрисемейного. И эта решимость в ней оказалась достаточно прочной, чтобы выстоять перед слезами матери. Оля всегда ее жалела, всегда ей уступала. Но сейчас – не могла. И в конце концов, разве мать не желает своему ребенку – в первую очередь – счастья? А как можно быть счастливым, если не занимаешься любимым делом?

– Но какое же дело у тебя любимое? – огорченно вздохнула Татьяна.

– Я хочу быть ученым. Мне нравится наука. Химия, – выпалила Ольга.

– Но это же… скучно! – удивилась Татьяна.

– Нет, это не скучно! – горячо возразила Оля. – Это – мое. Пойми, мама, я никогда не чувствовала, что у меня настоящий талант. Я училась музыке лишь потому, что этого хотела ты. Мне нравятся некоторые вещи, возможно, я еще буду играть. Но только в свободное от работы время, в качестве хобби. Я не хочу делать музыку своей жизнью! Мне интересно совсем другое. Наука не скучная, она… серьезная. И очень-очень нужна сейчас нашему обществу, нашей стране! Ведь мы живем в эпоху великих открытий! Подумай – не так уж давно, в вашем с папой детстве, освоение космоса или телевидение казались сказкой, никто не верил, что такое возможно. А сейчас люди мечтают о космосе, а телевизор скоро будет в каждом доме. И химия сейчас важна, как никогда. Будущее за органической химией, за полимерами. Представь: еще немного – и нигде на Земле, даже в самых отсталых странах, не будет голода, потому что за производство продуктов будет отвечать химия, а не сельское хозяйство. Именно этим я хочу заниматься! А не музыкой.

Татьяна, выслушав дочь, с горечью всхлипнула. Повисла напряженная пауза, которую неожиданно прервал Степан Егорович.

– Танюшка, а дочка, пожалуй, права, – проговорил он. – Каждый человек имеет право на собственную жизнь, а не на ту, которую придумали ему родители. Тем более когда этот выбор – не минутная блажь, а осознанное решение.

Татьяне до боли в сердце было жаль своих надежд, связанных с великим музыкальным будущим Оли, но с ее доводами и поддержкой Степана она ничего сделать не могла. Пришлось уступить. Оставалась слабая надежда, что Оля, которую в семье привыкли считать гуманитарием, провалит вступительные экзамены в институт. Но надежда не оправдалась, Ольга с первой же попытки поступила на химический факультет МГУ. И когда начала учиться, то и родителям, и ей самой стало понятно – она действительно нашла свое призвание.



– Вот такой она была, моя подруга Оля Назарова… – задумчиво проговорила Мария Альбертовна и поднесла бокал к губам. – Вы правы, Вилен, это действительно отличное вино.

– Рад, что не разочаровал вас, – улыбнулся Меркулов.

– Надеюсь, что и я вас не разочаровала, – ответную улыбку Марии вполне можно было назвать кокетливой. – Ведь то, о чем я рассказываю, пока не имеет никакого отношения к интересующему вас шкафу.

– Да и бог с ним, со шкафом, – заверил Вилен. – Вся история семьи Назаровых действительно очень любопытна, и я рад, что мне так повезло с рассказчицами. – Он повернулся к Тамаре, давая понять, что комплимент предназначен обеим дамам. – Знаете, когда я слушаю вас, вас обеих, возникает такое чувство… Словно смотрю хороший фильм. Нет, пожалуй, даже не так. Словно читаю книгу. В фильме ведь видишь только то, что хочет сказать режиссер и что играют актеры. А при чтении ты представляешь себе героев сам, сопереживаешь им, живешь вместе с ними. Так и я сейчас. Я как будто стал свидетелем описываемых вами событий. Заглянул в души всех этих людей, увидел их мысли и чувства…

Выражался Меркулов, как обычно, витиевато и старомодно, друзья постоянно подшучивали над этой его манерой. Однако его спутниц это не смущало, скорее даже наоборот, нравилось им.

– Еще вина? – спросил Вилен, заметив, что бокал Тамары опустел.

– Нет-нет, не спешите, – отказалась та. – Разве что чуть позже.

– А мне, пожалуй, можно, – разрешила Мария. Сделала еще несколько глотков и продолжила свой рассказ.

Глава четвертая

Свадьба с приданым

Многие люди, получившие высшее образование, считают, что студенческие годы были самым лучшим, самым счастливым временем в их жизни. Оля Назарова тоже так считала. Ей настолько понравилась учеба в университете, что даже скучноватые общеобразовательные предметы, из тех, которых на младших курсах всегда больше, чем специальных, все равно шли у нее «на ура». А уж химию она обожала. В университете все было не как в школе, гораздо сложнее, глубже. Объем материала громадный, требования высокие – МГУ как-никак. Но именно это Оле и нравилось. Она привыкла много работать, прилагать усилия, ставить себе труднодостижимые цели и добиваться их. То, что легко давалось, само шло в руки, Ольге никогда не было интересно.

Однако студенческая жизнь для нее не ограничивается только учебой. В школе Оля была далека от активной общественной жизни – просто не хватало времени. В университете все стало по-другому. Узнав, что Ольга окончила музыкальную школу, однокашники сразу выбрали ее культоргом курса, а через два года она вошла в факультетский комитет комсомола. И начались всевозможные вечера, самодеятельные концерты, капустники, совместные походы в кино и театры… Все это увлекало Олю намного больше, чем ежедневные музыкальные упражнения. А были же еще поездки по городам России, и походы в лес с неизбежными песнями у костра, и прогулки по Москве, и посиделки в кафе-мороженом… И, конечно, книги, одна интереснее другой. Книги, которым повезло быть изданными во времена оттепели – немного раньше или немного позже цензура бы уже ни за что их не пропустила. Книги эти зачитывались до дыр, постоянно переходили из рук в руки и часто давались только на одну ночь, потому что утром их нужно было передать следующему в огромной очереди.

В университете у Оли появилось совершенно иное окружение. Раньше ее общение со сверстниками было сведено до минимума и ограничивалось лишь школой. Но в школе у них была разношерстная публика, и только с немногими ровесниками, Марией, да еще с несколькими ребятами и девочками Оля сдружилась по-настоящему. Остальные относились к ней с недоверием, завидовали, что у нее высокопоставленный папа и что сама она отличница, держится особняком, «задирает нос», «считает себя самой умной». А здесь, в университете, чуть ли не все были «самыми умными», но при этом почти никто «нос не задирал». Большинство окружавших Олю студентов были интересными людьми, и никому не было дела до того, из какой она семьи. Илья Рябов, например, узнал, кем является Олин отец, лишь после того, как сделал ей предложение.

На этого высокого, худощавого и оттого казавшегося нескладным парня с умными насмешливыми серыми глазами, прятавшимися за стеклами очков, Ольга обратила внимание не сразу. Первое время, как это нередко бывает, большинство парней и девушек с курса сливались для нее в единую массу – пусть в целом довольно симпатичную, но все равно массу. Только потом, спустя месяц-другой учебы, когда Оля немного попривыкла и начала знакомиться с сокурсниками, – вот тогда она уже стала отличать и Илью. Ей понравились его ум, обаяние, остроумие и серьезность. Но более всего – его увлеченность. Видно было, что этот парень в университете не случайный гость, что действительно интересуется химией, знает и понимает ее, а не просто случайно выбрал факультет, отдав дань моде, как некоторые их однокашники. К моменту поступления Илья, казалось, прочел все доступные популярные издания о химии и чуть ли не добрую половину научных. У него даже имелась специальная толстая тетрадь в клеенчатой обложке, которую он превратил в своеобразный каталог книг и журналов по специальности. Илья был в курсе всех последних мировых открытий в области химии, так как постоянно читал все новые статьи и книги, причем не только на русском, но и на английском и немецком. Через некоторое время Ольга узнала, что Илья специально выучил эти языки, чтобы знакомиться с трудами зарубежных ученых. Статьи в журналах он читал, не пользуясь словарем, и понимал каждое слово, но когда одна из девочек попросила целиком перевести текст песни «Битлз», Илья не справился с этой задачей. Оказалось, что он не знает некоторых самых обычных общеупотребительных слов.

– Мне это не нужно, – с усмешкой заявил он. – В тех текстах, которые меня интересуют, слова «погребок» или «крыльцо» не встречаются. А если они попадутся мне в художественной литературе, я всегда могу посмотреть их значение в словаре.

Друзья стали поддразнивать его цитатой из Козьмы Пруткова: «Специалист подобен флюсу». Но Ольга в отличие от остальных поглядела на Илью с уважением. Ее подкупили его упорство, умение отсекать все ненужное, что может помешать на пути к поставленной цели. Ведь это очень здорово, когда человек с юных лет готов не размениваться на мелочи. С такой жизненной позицией действительно можно многого достичь.

Ольга стала внимательнее приглядываться к Илье. Старалась чаще бывать там, где бывал он, разговаривала с ним на переменах, садилась поближе в аудитории. И в конце концов поняла, что влюбилась.

Существует теория, что большинство людей всю жизнь предпочитают один и тот же тип мужчин или женщин. Ольга Назарова явно была исключением из этого правила. Был ли Илья похож на Мишу? Нисколечко. Они даже противоположностями не являлись. Просто разные люди, каждый интересен по-своему. У Мишки внешность была яркая, привлекающая внимание, он относился к тому типу мужчин, которые нравятся женщинам. Илью бы никому и в голову не пришло назвать красавцем – просто приятный, симпатичный молодой человек, но никак не более. Мишка хоть и был весьма неглуп в житейском плане, но едва смог окончить восьмилетку – Илья же уже с первых курсов показал, что метит на красный диплом. Мишка привлекал Олю своей мужественностью, жесткостью, силой. Сейчас это назвали бы брутальностью – хотя, по сути, современные брутальные мачо зачастую по сути своей совсем не сильны и не мужественны, все это в них лишь внешнее, напускное, искусственное. Им и их восторженным подружкам как-то не приходит в голову, что мужчину делают мужчиной не трехдневная щетина и искусственно наращенные мускулы, а его отношение к себе, к жизни и к людям.

Илья тоже был по-своему сильной личностью, но его сила заключалась в другом – в интеллекте, целеустремленности, организованности. Еще мальчишкой он твердо наметил для себя план будущей жизни и старался неотступно ему следовать. И путь, который он для себя наметил, был далеко не самым простым.

Илья Рябов вырос в бараке на окраине подмосковного города Серпухова. Свою маму он видел только на фотографиях, сведений об отце не имел и вовсе. Только знал по рассказам бабушки и сестры, что мама работала на текстильной фабрике, в восемнадцать лет вышла замуж и родила дочь Зою. В июле сорок первого отца Зои призвали в армию, а в августе семья получила похоронку. Мама осталась вдовой, но в первое лето после войны неожиданно снова забеременела. От кого? Этого никто не знал. Впрочем, тогда подобное происходило сплошь и рядом и никого особо не удивляло. Кончилась война, солдаты возвращались домой, где их встречали женщины, соскучившиеся по мужскому вниманию. Счастья хотелось всем. Вот только ни у матери Ильи, ни у всей их семьи никакого счастья не получилось. Мать умерла в родах, а крошечный Илья и его двенадцатилетняя сестра остались на попечении старой, больной бабушки. Однако и та протянула недолго.

Жилось брату и сестре, конечно, очень тяжело, едва сводили концы с концами. Первая в жизни новая вещь – ботинки – у Ильи появилась только в пятом классе. До этого он донашивал одежду и обувь, из которых выросли, но не успели сносить соседские ребята, – худую, зашитую, заштопанную. Питались скудно, в основном хлебом, картошкой и капустой. «Мясной» (то есть из костей) суп ели лишь изредка, конфеты, даже самые дешевые, пробовали только по праздникам. Но Илью это не смущало, он видел, что так живут все вокруг. В том, что касалось материальной стороны жизни, он и не стремился выделиться из общей массы. Но вот в учебе он всегда старался быть первым.

Лет в пять Илья выучился читать, причем совершенно самостоятельно. Сначала запомнил буквы – по газетам, по вывескам магазинов и керосиновой лавки, потом стал разбирать простые слова. Уже в младших классах было заметно, что он значительно способнее большинства сверстников, схватывает на лету все то, что остальным приходится повторять по многу раз.

В доме культуры неподалеку от их барака была неплохая библиотека, и Илья Рябов сделался в ней завсегдатаем. Сначала читал все подряд, без разбору, но как-то раз ему попалась книга, перевернувшая всю его жизнь, – «Занимательная химия». С тех пор он буквально заболел этой темой – веществами, реакциями, опытами… Конечно, как любой мальчишка, он жаждал все проверить сам, но, к счастью, был достаточно осторожен и ни от одного своего опыта не пострадал.

В седьмом классе сбылась заветная мечта Ильи – его приняли в кружок юных химиков. Дом пионеров находился на другом конце города, денег на транспорт не было, но Илью это не останавливало. В самый сильный мороз, в проливной дождь он пешком ходил на занятия и обратно, топая по лужам и грязи ботинками, которые «просили каши» и готовы были развалиться при следующем шаге. Но ради занятий химией он был готов и не на такие жертвы.

Руководитель кружка стал его кумиром, в разговорах с ним Илья был рад проводить все двадцать четыре часа в сутки. Он жадно, как губка, впитывал всю новую информацию и уже в средней школе с увлечением читал научную литературу, которую приносил ему руководитель кружка. Однажды, рассказывая мальчику о каком-то открытии, тот случайно обмолвился, что результаты зарубежного исследования опубликованы, но еще не переведены на русский язык. И у Ильи появился стимул учить языки – он начал самостоятельно с английского, а немецкий с большим усердием принялся изучать в школе.

В своем классе, да, пожалуй, и во всей округе Илья Рябов считался белой вороной. Все типичные для мальчишек увлечения обошли его стороной – они его не привлекали. Практически все время Ильи уходило на занятия химией. Не все школьные предметы нравились ему одинаково, но он понимал, что для поступления в МГУ нужен хороший аттестат, старался изо всех сил. И в конце концов добился своего.

Когда Оля Назарова узнала историю его жизни, то поразилась тому, насколько они с Ильей похожи. Детство и юность у них прошли почти одинаково, вот только мотивация была разная. Оля занималась учебой и музыкой, чтобы угодить родителям, а Илья – учебой и химией, чтобы достичь собственной цели.

Долгое время они были просто друзьями. Оля даже сама себе не признавалась, что влюблена, – и уж тем более скрывала это от окружающих. О ее чувстве к Илье не знали ни родители, ни сокурсники. Одна только подруга детства Мария, опытная в сердечных делах, догадалась, в чем дело, и иногда намекала на это Ольге, но та сначала воспринимала ее слова в штыки. Нет, ничего подобного, ни о какой любви нет и речи! Она просто уважает Илью как человека, как интеллектуала и как товарища. Но ничего больше. Ты слышала, Мария? Ничего больше!

Отношения между Ильей и Олей долго оставались приятельскими. И со временем Ольгу это перестало устраивать. Она стала уже более откровенна с подругой в разговорах, просила совета. Как добиться того, чтоб Илья обратил на нее внимание? Такое чувство, что он вообще не смотрит на девушек, они его не интересуют, а интересует только химия…

Конечно же, Мария не отказала в помощи, подсказывала, советовала, учила подругу разным девчачьим хитростям. И ее уроки оказались не напрасны. Настал момент, когда Илья все-таки признался Ольге в любви. Это случилось весной, на четвертом курсе, за год до выпуска. Впервые за время учебы молодые люди забыли о занятиях и всю светлую майскую ночь прогуляли на Ленинских горах и по набережной Москвы-реки. А утром, едва открылось метро, поехали к Оле домой – знакомиться с ее родителями.

Вышло так, что до этого дня Илья еще ни разу не был дома у Назаровых. Как, впрочем, и большинство сокурсников. Еще во время вступительных экзаменов Оля решила, что не будет никому в университете рассказывать, кто ее отец и какой пост он занимает. Она мало говорила о своей семье, скромно одевалась не только на занятия, но и на вечеринки и в основном молчала, когда ребята дружно обсуждали, у кого можно собраться дома, чтобы вместе позаниматься или порепетировать сценку для капустника. И ей казалось, что это правильно. Народ на их курсе собрался самый разный, были и дети обеспеченных родителей, кичившиеся своим положением, были и дети скромных семей, поэтому «золотую молодежь», как правило, недолюбливали. И Ольге очень не хотелось попасть в их число.

Мария иногда намекала Оле, что хотя бы Илье стоит открыться. Нет смысла изображать перед ним «барышню-крестьянку» – вдруг парню это не понравится? Оля только отмахивалась. Но в то раннее утро, когда они, сияющие от счастья, ехали, держась за руки, в почти пустом вагоне первого поезда метро, Ольга вдруг испугалась. А что, если Илья и впрямь не захочет с ней дальше общаться – она генеральская дочка, вдруг решит, что они не пара?

И тревоги Оли оказались не напрасны. Попав в квартиру на улице Горького, Илья чуть не потерял дар речи. Ему понадобилось немало времени, чтобы прийти в себя и не показать виду родителям Ольги Татьяне Сергеевне и Степану Егоровичу, которые с утра уже были на ногах, что он смущен и шокирован.

Обоим Назаровым Илья сразу понравился. Они приняли его растерянность и смущение за скромность. От них также не могло укрыться и то, что молодой человек умен и неплохо воспитан и, самое главное, ему нравится Оля. Это сразу бросалось в глаза. Илье, впрочем, тоже понравились Олины родители. Позже он признался ей, что никогда не думал, что люди, занимающие столь высокое положение, могут быть такими доброжелательными, приветливыми, простыми и открытыми. Но даже несмотря на это, позвать Олю замуж Илья не решался долго. Оба уже успели получить дипломы, поступить в аспирантуру и отучиться в ней первый год, а предложения о замужестве Ольга так и не получала. Наконец, набравшись смелости и послушав советов Марии, она сама заговорила с Ильей на эту тему и узнала, что все это время он мучился сомнениями. Он признался, что больше всего на свете хотел бы быть с Олей, ради нее он мог бы отказаться ото всего на свете, даже от науки…

– Неужели даже от науки? – не выдержав, перебила она.

– Да, – кивнул он. – Я думал об этом. Это была бы для меня огромная жертва. Возможно, после такого шага моя жизнь вообще потеряла бы всякий смысл. Но ради тебя я бы пошел и на него.

– И все же?.. – подсказала Оля.

И все же Илья больше всего на свете боялся, что родные и знакомые его невесты увидят в нем пройдоху, охотника за приданым, женившегося ради большой квартиры, государственной дачи, машины с персональным водителем, денег и прочих привилегий, связанных с положением Назарова.

Оля всеми силами пыталась его убедить, что все совсем не так, что никому и в голову не придет думать о нем что-то подобное, но Илья стоял на своем. Не желает он быть примаком в богатой семье – и все. Дело дошло до того, что он предложил Оле все бросить и уехать из Москвы, чтобы начать жизнь с нуля, с чистого листа. Специалисты в их области нужны везде, в любом городе. Надо только выбрать место и рвануть туда. В новом городе, пусть даже и не таком большом, как Москва, и работа найдется, и жилье дадут… И Оля почти согласилась, но напоследок упросила Илью поговорить с отцом.

Степан Егорович внимательно выслушал дочь и одобрительно кивнул.

– Что ж… А он молодец, твой Илья. Мужик! Уважаю. Ладно, приведи его как-нибудь, когда я буду дома. Потолкую с ним…

И слово свое сдержал, на следующий же день после ужина увел Илью в свой кабинет.

О чем именно они разговаривали, Оля так никогда и не узнала. Подслушивать она, разумеется, не стала, хотя, что греха таить, искушение было велико. Но она сдержалась, дождалась, когда дверь кабинета откроется и выйдут отец с Ильей. С тревогой она взглянула на Илью – и увидела, что он улыбается, как человек, у которого только что свалился с души огромный камень.

– Леля, я признаю, что был не прав, – проговорил он. – Степан Егорович убедил меня… – и вдруг, без всякого перехода, спросил: – А когда ты хотела бы расписаться?

Свадьбу сыграли в начале октября, в чудесный по-летнему теплый день золотой осени. Все было скромно, но зато очень весело. Эта свадьба запомнилась надолго – не только молодоженам, но и их друзьям. На Оле был строгий светлый костюм и белый цветок в волосах – никакой фаты, никаких пышных причесок, Илья и вовсе оделся так, как обычно одевался на научные симпозиумы и конференции, только галстук повязал более нарядный. Вечером праздновали дома, в узком кругу, с родителями, сестрой Ильи Зоей и свидетелями – Марией и Олегом, лучшим другом Ильи. А на следующий день, уже большой молодежной компанией, чуть ли не со всеми сокурсниками, прямо с раннего утра укатили за город, в Ромашково – на шашлыки.

После свадьбы молодожены обосновались в генеральской квартире. Зажили вчетвером, спокойно и дружно. Илья с Олей учились в аспирантуре и вместе занимались наукой. А через некоторое время стало известно, что Оля беременна. Старшие Назаровы, конечно, обрадовались этой новости. Илья тоже. И только Оля немного озадачилась. Слишком быстро, она так не планировала, хотела сначала закончить аспирантуру, защитить диссертацию, устроиться на работу – и лишь потом думать о детях. Но родители дружно уверили ее, что беспокоиться не о чем. Бабушка с ребенком посидит, да и домработница в семье есть, все та же верная Катерина. Если надо будет, еще и няню наймут. Так что не думай ни о чем, рожай на здоровье!



Мария Альбертовна замолкла и посмотрела на часы. Вилен последовал ее примеру и поразился, что уже так поздно, почти одиннадцать. Вечер в кафе пролетел на удивление быстро. Вилену даже стало немного стыдно, что он так задержал своих спутниц. Но когда он обратился к дамам с извинениями, те дружно принялись возражать, что ничуть не устали, отлично провели время и очень благодарны ему за доставленное удовольствие.

– Тогда, быть может, нам встретиться вновь? – поинтересовался Вилен. – Ведь история семьи Назаровых, если я все правильно понял, еще далека от завершения?

– Да, там еще многое можно рассказать, – кивнула Мария, и Тамара с нею согласилась.

– Тогда давайте договоримся о продолжении, – попросил Меркулов. – Как в старой песенке: на том же месте, в тот же час. Если вам тут понравилось, конечно.

Ресторан приятельницам понравился, и они с удовольствием приняли предложение. Нужно было лишь выбрать дату следующей встречи. В конце концов они договорились увидеться в следующую среду.

Вилен не стал слушать возражений своих спутниц и развез их по домам – сначала Тамару на Тверскую, потом Марию – в Газетный переулок. Прощаясь, русская испанка пожала ему руку и выразительно посмотрела в глаза, и это неожиданно взволновало Меркулова, словно он был желторотым юнцом. Он ехал домой и чувствовал себя на удивление молодым и счастливым. Вечер был напоен запахом весны, озарен звездным светом, завораживающе мерцавшим в ясном темно-синем небе. Вилен думал о том, что столько времени был одинок и вдруг за короткий срок повстречал сразу двух интересных женщин. Мария и Тамара так непохожи – но при этом каждая настолько хороша, что трудно было даже понять, которая из них привлекает его сильнее. Впрочем, решать это сейчас не было никакой необходимости. В следующий раз они снова встретятся втроем, а там уже будет видно.

Он уже не помнил, когда с таким нетерпением ждал наступления чего-либо, как ждал теперь вечера среды. Наверное, только в детстве, перед каникулами или перед днем рождения. Ну и, конечно, в юности, перед свиданиями сначала с Анечкой, с которой у них ничего не вышло, о чем он жалел до сих пор, а потом с Ниной. Нина стала его женой, и они прожили вместе много лет, но так и не стали друг другу родными… Впрочем, что сейчас об этом вспоминать. Что было – то прошло. Они уже давно развелись, сумев при этом остаться хорошими друзьями, – а это далеко не у всех получается.

Но вот, наконец-то, настала долгожданная среда. По дороге в Москву Вилен все думал о том, так же ли ждут встречи с ним его дамы, волнуются ли хоть немного, хотят ли его увидеть? Или хотя бы одна из них? Интересно, которая? Может, Тамара? Или Мария? Мария вряд ли, такие женщины, как она, – практичные, рассудительные, сдержанные, – они не склонны к сентиментальности и не имеют привычки волноваться из-за мужчины, тем более которого едва знают. Хотя… Всякое может быть.

Вилен прибыл в ресторан раньше своих дам и устроился за тем же столиком, за которым они сидели в прошлый раз. Приятельницы явились с небольшим опозданием – не точно вовремя, чтобы дать кавалеру возможность немного потомиться в нетерпеливом ожидании, но и не настолько поздно, чтобы у Вилена появились основания волноваться, придут ли они вообще. В этот раз обе казались еще более нарядными, даже несмотря на то что на Тамаре было то же самое серое платье. Однако сегодня она повязала яркий шарфик, слегка накрасилась, и, самое главное, ее лицо так и сияло радостной, почти счастливой улыбкой. Меркулову было приятно это отметить. Что касается Марии, то та не только появилась в новом стильном наряде, но и сменила прическу. Неужели ради него, Вилена? Если так, то это чертовски лестно…

Все, что было в прошлый раз, повторилось вновь – неторопливое усаживание, приветствия, комплименты, светская болтовня ни о чем, долгое изучение меню и еще более долгий выбор блюд и напитков, ритуальное дамское аханье «Это же так дорого!» и столь же ритуальные ответы Меркулова. Когда официант, получив, наконец, заказ, отошел от их столика, Мария с улыбкой повернулась к Вилену:

– Ну как, у вас еще не пропал интерес к истории семьи Назаровых?

– Только разгорелся! – заверил он. – Я ждал нашей встречи с нетерпением.

– Вот как? Ну что же… Тогда слушайте, что было дальше.

Глава пятая

Два «бойца»

Окончательное подтверждение своей догадке Ольга получила в середине января. До того она все еще не была уверена, что ждет ребенка. Ну, мало ли что… Но после визита к врачу уже не осталось никаких сомнений – да, все именно так, в конце лета она станет матерью.

Как это нередко бывает, к первой беременности Ольги семья Назаровых и Рябовых отнеслась очень серьезно. В доме только и разговоров было, что о будущем малыше – обсуждали и спорили, как его или ее назвать, как растить, как воспитывать. В квартире тут же затеяли ремонт, а бывшую Олину комнату снова стали называть детской, обклеили ее веселыми светлыми обоями.

Все в семье дружно заботились об Оле, берегли от всего, что могло хоть как-то негативно на нее воздействовать, – от сквозняков, переутомлений, недосыпов и любых неприятных эмоций. Ей не разрешали поднимать ничего тяжелее словаря, ее кормили свежим творогом и фруктами, за которыми домработница Катерина через день ездила на рынок, ее вывозили за город, чтобы ребенок дышал свежим воздухом, и водили по музеям и выставкам, потому что Татьяна Сергеевна где-то прочитала, что во время беременности надо смотреть на все красивое. Ольга принимала все как должное – ведь это была забота не столько о ней самой, сколько о ее малыше. Да и чувствовала она себя не лучшим образом, особенно в первые и последние месяцы. Сначала очень сильно мучил токсикоз, Оля быстро уставала и постоянно хотела спать. Весной стало вроде немного полегче, особенно после того как в середине мая Оля с Татьяной перебрались на дачу, подальше от городской духоты. Но это чуть не стало ошибкой.

По расчетам врачей, появления малыша ожидали в начале сентября, но роды начались на две недели раньше, утром двадцатого августа. Оля с Татьяной еще даже в Москву не успели вернуться, хотя собирались сделать это заранее. К счастью, все обошлось. Позвонили Назарову с дачи, где, конечно же, имелся телефон – не может же человек на такой должности оставаться без связи! – тот спешно выслал машину. Олю успели доставить в роддом вовремя. И как раз в ту августовскую ночь, когда в Восточную Европу вошли советские танки, положив конец «Пражской весне», на свет появился Андрюшка. Крупный, почти богатырь, крепкий и здоровенький.

То, что родился именно мальчик, сделало счастливыми и маму с папой, и дедушку с бабушкой. Как бы Степан Егорович ни уверял, что готов любить всех детишек, независимо от пола и масти, но, конечно, и ему хотелось наследника, продолжателя рода – пусть и не по прямой линии, а через дочь. Ребенок оказался здоровым, крепким, подвижным и шебутным донельзя, но взрослых это только радовало, особенно старшее поколение.

– Сразу видно, в меня пошел, не в отца! – бормотал, склонившись над внуком, Назаров. – Геройский будет пацан! В пеленку не завернуть, ты посмотри, что ножищами творит! Сучит, будто на велосипеде едет. Ах, ты, засранец такой! – умилялся он, похлопывая по маленькой попке, а у самого – слеза на усы.

Что касается Татьяны Сергеевны, то она с появлением внука сразу превратилась в классическую бабушку. Театры, концерты, выставки и знакомые из мира искусства мигом были забыты, их место занял внук – прогулки с коляской, распашонки, погремушки и бутылочки с сосками вышли на первое место.

Когда рождается ребенок, образ жизни всей семьи резко меняется. Так было и у Назаровых, во всяком случае первое время, – все крутилось вокруг молодой мамы и малыша, их здоровья, самочувствия и настроения. Когда Андрюша спал, во всей квартире воцарялась тишина. Ходили на цыпочках и говорили вполголоса, даже несмотря на то, что звукоизоляция в большой квартире была вполне приличная.

– Ну что ты радио включаешь? – шипела на мужа Татьяна. – Не можешь подождать, пока Андрейка проснется?

– Да я тихонечко… – тоже вполголоса оправдывался Степан Егорович. – Новости хочу послушать. Что-то там в мире делается… Спрашивается – ну что им не живется, в этой Восточной Европе? Кажется, все для них Советский Союз делает – от немца их освободили, социализм строить помогаем… А они все недовольны!

Но время шло, и постепенно уклад в семье наладился. Бабушка, как и обещала, взяла на себя большую часть забот, занималась ребенком днем и вставала к нему по ночам, что дало молодой матери возможность наверстывать упущенное за время беременности. Оля снова вернулась к активной жизни, занялась наукой и в результате сумела не только закончить аспирантуру, но и защитить кандидатскую диссертацию, отстав в этом от мужа всего лишь на несколько месяцев.

После защиты профессиональные пути супругов Рябовых немного разошлись. Ольга осталась в МГУ, преподавать на кафедре органической химии – ей всегда нравилась педагогическая работа, наверное, еще со времен школьного «шефства над отстающими». Илья же видел себя только в науке, поэтому устроился в новый, недавно открывшийся исследовательский институт. Однако работа в разных местах совсем не означала, что муж и жена отдалились друг от друга, напротив, это еще больше укрепило их взаимную привязанность. Каждый вечер они, вернувшись с работы, с увлечением обсуждали свои дела и темы, которые изучали, а в выходные и праздники, оставив ребенка на попечение бабушки с дедушкой, летом ходили с друзьями в туристические походы, а зимой собирались по домам, пели песни под гитару и вели жаркие споры о науке, политике, искусстве, литературе. Кто жил в то время, хорошо помнит, как страдали люди от интеллектуального голода. Хорошие книги были большим дефицитом, многие авторы и произведения были запрещены цензурой, а тех, что проскочили ее, было ни за что не достать. Достойные внимания фильмы или телепередачи были редкостью, их смотрели и долго обсуждали всей страной. Даже выписать интересные журналы – и то было непросто. В открытом доступе имелись только газеты, поэтому каждая интересная публикация, особенно в таких популярных, как «Литературка», становилась событием, о каждой много и долго говорили.

Семье Ольги и Ильи повезло – у них была возможность и подписываться на всю периодику без ограничений, и доставать интересующие их книги. Поэтому в их почтовом ящике на улице Горького регулярно, каждый месяц, появлялись свеженькие, пахнущие типографской краской номера толстых журналов. И у каждого члена семьи имелись свои предпочтения. Татьяна Сергеевна читала «Работницу», «Крестьянку» и «Советскую женщину», особенно интересуясь статьями о воспитании детей. Илье нравились естественно-научные журналы «Наука и жизнь», «Знание – сила», «Химия и жизнь», последние он любил не только за интересную информацию по своей специальности, но и потому, что в них печатались фантастические рассказы, а он был большим поклонником фантастики. Оля читала прозу в «толстых» журналах, вроде «Нового мира», «Москвы» или «Дружбы народов», и даже Степан Егорович с удовольствием коротал свой редкий досуг за номером «Смены» или любимого зятем «Искателя», где публиковались с продолжением детективы и приключенческие повести. Ну, а после того как журналы прочитывались самими Назаровыми, их отдавали знакомым, которые с нетерпением ждали своей очереди.

Что касается книг, то их число росло в квартире день ото дня. Все члены семьи покупали новые книги, собрания сочинений, подписные и так называемые макулатурные издания (те, которые можно было приобрести в обмен на двадцать кило сданной макулатуры). Кроме того, и Татьяна, и Ольга, и Илья были завсегдатаями всех окрестных букинистических магазинов. Имевшийся в доме со времен новоселья книжный шкаф уже давно был забит битком. Пришлось купить новый, довольно вместительный, – но и он стал заполняться на удивление быстро. Дело дошло до того, что однажды Степан Егорович, наполовину в шутку, заговорил о том, чтобы переделать под книги огромный гардероб, занимавший всю стену гостиной, самой большой комнаты в квартире. Но эта задумка так и осталась нереализованной.

Конечно, все старшее поколение было уверено, что это богатство копится для Андрея. Однако мальчик, к некоторому разочарованию взрослых, пока не выказывал особого рвения к чтению. Вот мультики он смотрел с удовольствием, особенно после того как Степану Егоровичу подарили на юбилей настоящее чудо техники – цветной телевизор с большим экраном. А на книги у Андрюшки не хватало терпения. Он вообще рос неусидчивым, очень подвижным и никак не мог находиться на одном месте. Бывало, бабушка начнет читать ему сказку, он послушает чуть-чуть – и тотчас сорвется с места.

– Что, Андрюша, тебе неинтересно?

– Интересно, интересно, – уверяет он на бегу.

– Так куда же ты? Послушай, что было дальше.

– Я сейчас, бабуль!

И все, след простыл.

С музыкой вышло еще хуже. Уж как Татьяна мечтала, пока Оля была беременна, что внук или внучка воплотит в жизнь все то, что не удалось ни ей, ни дочери… Но и из этого ровным счетом ничего не вышло. Андрюша музыкой не интересовался вообще, когда кто-то играл на фортепиано, даже не прислушивался, убегал в другую комнату.

Зато деда внук радовал. Андрюшка носился как метеор, всюду лазил, все время играл в войнушку. Степан Егорович готов был хоть каждый день покупать ему в «Детском мире» игрушечное оружие и солдатиков – внук с восторгом принимал его подарки.

– Молодец! Бравый будешь солдат! – Назаров осторожно похлопывал внука по плечу своей большой ладонью.

– Вот только этого не надо! – возмущалась Оля. – Нет уж, хватит нам в семье военных…

Когда Андрюше исполнилось три года, взрослые все чаще стали поговаривать о втором ребенке. А что мешает? Положение в мире стабильное, войны уже тридцать лет нет, в стране развитой социализм, глядишь, еще с полдюжины пятилеток – и будет построен коммунизм. Так, правда, думало только старшее поколение. Илья и Ольга в близость светлого будущего верили как-то не очень, но с родителями эту тему старались не обсуждать во избежание обид и конфликтов. Однако против второго ребенка и они ничего не имели. Растить есть кому и есть на что. Да и Андрюшка уже просит младшего братика или сестренку. Так почему бы и нет?

Вторая беременность у Оли протекала гораздо легче первой. Порой она даже забывала, что ждет ребенка, настолько хорошо себя чувствовала до последних месяцев. Она продолжала преподавать в университете, вела интересные исследования и полноценно отдыхала, летом даже съездила с мужем и сыном в дом отдыха на Черном море.

В этот раз все почему-то дружно настроились на девочку. «Для комплекта», как шутил Илья. Но и второй ребенок четы Рябовых тоже оказался мальчиком, хотя это никого в семье особенно не расстроило. «Будет у нас два бойца», – заявил Степан Егорович, и все дружно с этим согласились. Два мальчика так два мальчика, тоже неплохо. Им веселее вместе играть будет.

И ростом, и весом младший брат был значительно меньше старшего. Да и вообще сильно отличался от него. Андрюшка в младенчестве был активным бойким бутузом, едва появился на свет, сразу заорал во всю глотку. Антон же напоминал цыпленка – тощенький, весь сморщенный и какой-то вялый, хотя врачи заверили, что со здоровьем у мальчика все в порядке. Во всяком случае, так они говорили первое время.

Сначала и сами Назаровы ничего особенного не замечали, просто удивлялись тому, насколько разными оказались два мальчика. Андрюшка развивался стремительно, пошел рано, носился – будь здоров! Если можно было с кем-то подраться – дрался, если нельзя – сам начинал драку и снова дрался. Лазил по заборам, по деревьям с ловкостью обезьяны, обожал футбол, но мог тут же бросить мяч и умчаться играть в прятки в соседний двор. Вечно приходил домой в рваной одежде, с разбитым носом и ссадинами на коленках. Энергия била из него фонтаном, Илья посмеивался, что Андрюшка мог бы снабжать его энергией всю улицу Горького, даже по праздникам, когда включали иллюминацию.

Антоша же рос совсем другим. Всему, что положено делать детям – держать голову, переворачиваться, сидеть, вставать, ходить, – выучился с опозданием. Был болезненным, часто простужался, и нервным – много плакал, и никто из взрослых не мог понять почему. И даже плакал-то не как старший брат. Тот ревел громко, благим матом, во всю глотку. А Антон с младенчества плакал тихо, как взрослый – не напоказ.

Старший брат заговорил быстро, в два года уже болтал без умолку на своем детском языке, Антоша и в три года был неразговорчив, обходился всего несколькими словами, и теми пользовался нечасто. Андрюшка был существом крайне общительным, рад был поговорить с кем угодно, независимо от возраста, пола и рода занятий – в то время как его брат очень настороженно относился к незнакомым и крайне некомфортно чувствовал себя везде, где было много людей.

Подвижных игр Антоша вообще не любил. Мог часами рассматривать картинки в книжке, возиться в углу с игрушками, по многу раз подряд с удивительной дотошностью складывая одну и ту же пирамидку, или даже просто сесть и сидеть так часами, глядя куда-то в стену, точно видел там нечто такое, что открывалось только ему одному.

Сначала взрослых это не слишком тревожило. Если кто-то и заговаривал осторожно о том, что Антон сильно отличается от старшего брата и сверстников, то Татьяна Сергеевна, начитавшаяся журнальных статей по педагогике, тут же принималась рассуждать, что все дети разные и в каждом из них нужно уважать индивидуальность. Но вскоре произошло нечто, заставившее Назаровых и Рябовых взглянуть на вещи по-другому.

Семьдесят седьмой год поразил всю страну небывалым событием. Вечером восьмого января в поезде московского метро, ехавшем от станции «Измайловский парк» к станции «Первомайская», прогремел взрыв. Вагон был переполнен, пострадало много людей. Несколько человек, включая детей, возвращавшихся вместе с родителями с новогодней елки, погибли, десятки попали в больницу, сотни, оказавшиеся в то же время в метро, пережили сильнейший шок от случившегося. А спустя несколько минут в столице взорвались еще две самодельные бомбы – рядом с большим магазином на улице 25-летия Октября и в крупном гастрономе на улице Дзержинского, неподалеку от комплекса зданий КГБ. Как выяснилось позже, теракт был первой серьезной вспышкой национализма в «нерушимом союзе братских народов». Но тогда еще никто не знал, какой пожар межнациональной ненависти вскоре разгорится не только в стране, но и по всей планете…

Весь этот страшный субботний вечер четырехлетний Антон плакал и все никак не мог успокоиться. Степан Егорович, с утра выезжавший по делам, вернувшись домой, первым делом услышал истошный Антошкин плач.

– Что с бойцом, почему потоп? – поинтересовался дед.

– Даже не знаю, – развела руками Татьяна. – С утра вроде все было нормально. Мы погуляли, Андрюшку с улицы забрали, пришли – пообедали, Антоша лег спать… А проснулся – и в истерику. Вцепился в меня, все повторяет: «Не ходи туда!» – и слезами заливается.

– Наверное, приснилось что-нибудь, – попытался успокоить жену Степан. – Поплачет и перестанет.

Тут зазвонил телефон, Степан Егорович снял трубку с привычным: «Назаров у телефона!» И замолк, дальше сам почти не говорил, только слушал, время от времени отчеканивая короткие «да». Татьяна встревожилась – явно звонок не простой, скорее всего, что-то произошло. За долгие годы жизни с мужем она уже изучила и его привычки, и систему работы его «конторы». Разговор Степан завершил твердым «выезжаю» – значит, действительно что-то неладно.

На вопрошающий тревожный взгляд жены Назаров коротко ответил:

– Взрывы в Москве, в людных местах, – и снова взялся за пальто, на ходу всовывая ноги в ботинки.

– О господи! – ахнула Татьяна. – Где, что, как?..

– В метро и в магазинах, – не стал вдаваться в подробности Степан. – Больше пока сам ничего не знаю.

Он исчез за дверью, а Татьяна Сергеевна подбежала к окну. Улица Горького жила своей обычной посленовогодней жизнью – шел снег, горела иллюминация, светились фонари и витрины магазинов, проезжали машины, прохожие спешили по своим делам. Все выглядело привычно и спокойно, но Татьяна все равно была вне себя от ужаса и тревоги. Дома только они с Катериной да мальчики, ни дочки, ни зятя нет. У Оли сегодня занятия со студентами, Илья с утра был в библиотеке – оба как раз сейчас должны ехать домой. А вдруг они были в метро и пострадали? Нет, нельзя даже думать об этом! Она взяла себя в руки и поспешила в детскую, где Андрюша и Катерина все так же безуспешно пытались утешить рыдающего Антошу.

Вскоре вернулась домой Ольга – сама не своя, лицо бледное, руки дрожат. В прихожей, не раздеваясь, опустилась на стул.

– Катя, налей мне чаю, пожалуйста…

– Что случилось-то? – Татьяна бросилась к ней, а сама торопливо оглядывала дочь – в порядке ли одежда, не видно ли крови, грязи… Нет, вроде цела, слава богу…

– Представляешь, закончила занятия, – немного успокоившись, рассказала Ольга, – иду к метро «Университет». Собиралась по дороге домой в сороковой гастроном заехать, в отдел заказов. И тут вижу – Антоша дорогу перебегает. Бежит и кричит: «Не ходи туда! Не ходи!» У меня аж душа в пятки ушла – откуда он тут взялся? А светофор красный, машин много, все едут быстро, визг тормозов, сигналят-надрываются… Я к нему бегом, смотрю – на шоссе собака лежит мертвая. Сбили ее, не успели остановиться. И почему мне Антон почудился, не знаю… Но на Дзержинского я не поехала. В книжный зашла, пробыла там довольно долго, а когда уже домой в метро ехала, услышала разговоры – как раз в то самое время в сороковом гастрономе бомба взорвалась… И еще в метро на синей ветке, и еще где-то…

– Антоша сегодня весь вечер плакал навзрыд ни с того ни с сего, – подтвердила ошарашенная Татьяна. – Вцепился в меня и повторял: «Не ходи!» А отца срочно на службу вызвали.

– Как будто Антон что-то почувствовал… – проговорила Ольга, ощущая, как по ее спине поднимается ледяная волна. Неужели у ее сына какой-то особый дар? Как у той слепой женщины из Болгарии, о которой недавно рассказывала Мария…

Впоследствии о том случае в семье не было принято вспоминать. На эту тему никогда не заговаривали не только с посторонними, но даже между собой, словно боялись накликать какую-то беду, сами не зная какую. То, что выходит за рамки повседневности и здравого смысла, всегда вызывает опасения. Тем более это касалось старших Назаровых – людей старой закалки. Но отношение родных к Антону с тех пор несколько переменилось, они стали к нему еще более внимательны. Опекали как могли, особенно бабушка – та просто вздохнуть спокойно не давала. Андрей на его месте такого бы не потерпел, но Антоша в отличие от брата был мальчиком не норовистым и повышенную заботливость родственников воспринимал без раздражения, как должное.

Чем старше Антон становился, тем ощутимее проявлялась его непохожесть на сверстников. С тех пор как он начал говорить, стало особенно заметно, что по умственному развитию он обгоняет своих сверстников. Рано и на удивление легко выучился читать, читал очень много, но быстро охладел к детским книгам и заинтересовался познавательной литературой. Он рассуждал намного глубже и интереснее, чем старший брат, и постоянно задавал взрослым такие вопросы, на которые те только руками разводили, не зная, что ответить. Однако при этом он год от года становился еще более нелюдим. Друзей у Антона, кроме брата, не было, общаться с детьми он вообще не хотел, не понимал их игр и законов, ему это было неинтересно. Уговорить его выйти погулять каждый раз стоило значительных усилий.

Гораздо больше ему нравилось быть дома, и не где-нибудь, а в собственном уголке. Этим уголком стало то самое пространство за шкафом, которое много лет назад организовал для будущих детей Степан Егорович. Антоше было совсем немного лет, когда он впервые обнаружил это тайное место, и с того времени назначил его своим домиком. Сначала Андрюшка тоже туда лазил, играл там или, если от наказания надо было скрываться, прятался – шмыг, и пойди вытащи его оттуда! Но в основном там сидел Антоша. А Андрюшка позже стал лишь изредка туда заглядывать, только чтобы посмотреть, как там у братишки все устроено. У него там и любимые игрушки на полу, и книга Даррелла «Моя семья и другие животные», и печенье на блюдечке, и семейная фотография аккуратно кнопками на заднюю стенку шкафа прикреплена. Андрюшка со временем понял, что это территория брата, и уступил ее без всяких обид и разборок. В этой семье в отличие от подавляющего большинства других семей между братьями вообще не было и намека на ревность, зависть или борьбу за внимание родителей. Ни одному из мальчиков никогда не казалось, что другого любят сильнее, даже несмотря на то что Антоше уделялось значительно больше внимания. Андрей воспринимал это как должное. Ведь Антоша маленький, слабый, беззащитный, да и вообще не такой, как все, – слишком добрый, не умеет за себя постоять. Значит, его надо любить, беречь и не давать никому в обиду. Чем Андрюшка постоянно и занимался, никому не позволял дразнить Антошу, обижать или обзываться . Раз один мальчишка во дворе начал донимать Антона, так тут же за это лишился зуба, к счастью для родителей обеих конфликтовавших сторон, молочного.

Конечно, Антошина особость тревожила и родителей, и дедушку с бабушкой. Ольга все чаще заговаривала о том, что надо бы показать сына детскому психиатру, но Татьяна Сергеевна была категорически против.

– Ты что, считаешь своего ребенка ненормальным, умственно отсталым? – возмущалась она. – Да по уму он сообразительнее всех своих сверстников, вместе взятых! И что там сверстников – многих взрослых!

– С этим-то я не спорю… – отвечала Оля. – Но ты посмотри, насколько ему трудно общаться с другими детьми и вообще с чужими. Как он в школу-то пойдет?

– Ну, это еще когда будет, – отмахивалась бабушка. – До школы еще несколько лет, все изменится…

Но время шло, а характер младшего брата не менялся, скорее даже наоборот, Антон становился все более замкнутым и нелюдимым. Наконец, когда ему минуло шесть, Ольга все-таки добилась своего и обратилась за консультацией к одному из лучших столичных детских психиатров. Тот долго и подробно беседовал с родителями, задал много разных вопросов, потом еще дольше наблюдал за мальчиком, давал ему какие-то задания, просил нарисовать себя и свою семью, загадывал загадки и играл с ним в игрушки. И в итоге буквально ошеломил Олю сообщением, что у ее младшего сына, скорее всего, аутизм.

– Что это? – в ужасе спросила мать.

И получила довольно подробное разъяснение того, что психическое расстройство, которое обнаружено у ее сына, еще почти не изучено наукой, его и диагностировать-то стали относительно недавно, раньше даже не могли отличить от шизофрении.

– Но это как-то лечится? – Оля, как утопающий, схватилась за последнюю соломинку.

Врач в ответ только покачал головой. Конечно, он назначит курс препаратов, пообещал, что будет постоянно наблюдать мальчика и корректировать этот курс. Но шансов на то, что Антоша излечится и станет таким же, как обычные люди, нет никаких.

Ольга сидела как громом пораженная. Наверное, известие о том, что твой ребенок неизлечимо болен, особенно если речь идет о психическом заболевании, – это одна из самых страшных вещей, которые только могут быть в жизни.

– Но почему, почему… – бормотала Оля. Она никак не могла прийти в себя. – Все же было нормально: беременность, роды, то, как он развивался… Почему это случилось именно с ним? Именно со мной?

– А почему это должно было случиться с кем-то другим? – по тону врача было ясно, что этот ответ для него привычен, он уже не раз и не два слышал в жизни подобный вопрос и именно так отвечал на него. – Вам, Ольга Степановна, еще очень повезло. Ваш сын не просто интеллектуально сохра́нен, он еще и очень одаренный, можно даже сказать, талантливый ребенок. Плюс ваши семейные, как бы это сказать, возможности благодаря вашему батюшке… Поверьте, многим другим родителям подобных детей приходится намного хуже вашего.



После второй встречи в кафе с Тамарой и Марией Вилен почувствовал еще больший душевный подъем. Иногда даже казалось (и это было чудесное ощущение!), будто он где-то потерял лет сорок, а то и все пятьдесят от своего возраста и снова стал молодым человеком, способным мечтать, витать в облаках и наслаждаться такими милыми пустяками, как интонации, взгляды и случайные прикосновения. Раньше Меркулов думал, что подобные вещи могут происходить с мужчинами только в юности, в романтический период первых влюбленностей, когда интимная близость с женщиной тебе еще незнакома, и оттого представляется чем-то восхитительным, волнующим, соблазнительным и даже немного опасным, как запретный плод. Но проходит время, ты становишься взрослым, встречаешь партнершу, меняешь ее на другую, на третью, потом женишься – и таинство любви постепенно теряет свою привлекательность и очарование, становясь хоть и приятным, но обыденным и абсолютно лишенным романтического флера удовольствием, мелкой бытовой радостью, такой, как кружка хорошего холодного пива… А иногда и не хорошего, и даже не холодного. Просто кружка пива.

Вот уже много лет Вилен был уверен, что навсегда потерял способность ощущать некий сердечный трепет. Но тем приятнее было чувствовать его вновь, тем радостнее казалось возращение в юность.

Под благовидным предлогом рассказов о бывших владельцах шкафа Меркулов продолжал и дальше встречаться с Марией и Тамарой. И ему действительно было интересно их слушать. Казалось бы, какое Вилену дело до истории семьи Назаровых? Со стороны, наверное, можно было подумать: нет у старика своей жизни, вот он и лезет в чужую. Но дело было даже не в том, что чужие жизни давно стали важной частью профессии Меркулова. Чужая жизнь порой действительно была интереснее своей, в которой уже много лет ничего значительного не происходило. Чужую жизнь можно наблюдать издалека, сопереживая, сочувствуя. От своей так не отстранишься… И он снова и снова слушал рассказы своих приятельниц и дополнял их в своем воображении теми подробностями, деталями и сценами, которых ни Тамара, ни Мария ни знать, ни поведать не могли.

Впрочем, необходимость в том, чтобы искать предлоги для встреч, вскоре отпала. Меркулов вел себя так, будто ухаживал за ними обеими, регулярно назначал и тщательно планировал свидания. Ему нравилось изучать столичную афишу и выбирать те события культурной жизни, которые могли заинтересовать его дам, и он приглашал их на выставку импрессионистов, на премьеру в МХТ или на вечер романсов в исполнении Евгения Дятлова, от которого, как знал Вилен, обе приятельницы были в восторге. А вечером обязательно доставлял прямо до подъезда, даря каждой на прощание по букету цветов – это уже стало у них традицией.

Давно Меркулов не делал ничего подобного ни для кого. Последней женщиной, для которой ему хотелось создавать сказку, была его жена. Но Нину сказки не особо привлекали, она всегда была женщиной весьма практичной и не могла оценить тонкую натуру супруга. Всю жизнь ее интересовали не его душевные полеты, а его заработки. В конце концов темы их разговоров очень быстро свелись к обсуждению цен на продукты, качества товаров, тому, что нынче носят и где лучше отдохнуть следующим летом. Вилен сначала терпел это, но потом понял, что ему стало смертельно скучно с ней. Окончательно утратив интерес друг к другу, они разошлись. Меркулов опасался, что будет переживать расставание тяжело, так как был человеком привязчивым. Но, видимо, за все годы жена хорошо постаралась, убеждая его во взаимной чуждости. Отсутствие Нины рядом не стало гнетущим; горечь появилась позже, в ощущении нарастающего, удушающего одиночества. Это ведь так важно, чтобы, когда ты просыпаешься утром, было кому пожаловаться на боль в плече. А вечером, придя домой, сказать: «Дорогая, помнишь тот сервиз, на который мы уже махнули рукой? Так вот, представляешь, я его продал. Целуй меня, я у тебя молодец. Можем пойти сегодня в ресторан, заслужили!»

Вилен чувствовал, что обе его новые знакомые тоже очень одиноки. Тамара, открытая и простая душа, и не скрывала этого и часто заговаривала о том, как жалеет, что у них с покойным мужем так и не родились дети. Мария тоже иногда вспоминала бывших супругов – она была замужем три раза, «и все три раза удачно», как шутила сама. Но, так или иначе, сейчас она была свободна и одинока, потому что единственная дочь (от второго брака) вышла замуж за итальянца и жила где-то в Палермо.

Теперь, встречаясь втроем, они уже не так часто вспоминали о семье Назаровых, больше говорили о себе, о своих интересах, вкусах, взглядах. И, конечно, о своей молодости, о том чудесном времени, когда им казалось, что впереди еще вся жизнь и целый мир, созданный для их радости. И о том, как быстро, почти мгновенно эта молодость вдруг куда-то исчезла, унеслась, испарилась, оставив странное чувство, будто только вчера они легли спать юными – а сегодня проснулись уже почти стариками. Но тема эта была слишком невеселой, и, чтобы перебить настроение, Вилен иногда спрашивал, что же было дальше с бывшими владельцами шкафа. Тогда его спутницы отвлекались от грустных мыслей и продолжали свою историю.

Глава шестая

Все в этой музыке, ты только улови…

Насчет одаренности Антона врач был совершенно прав. С раннего детства у него было только одно призвание, одна любовь – музыка. Памятуя историю с Ольгой, Татьяна дала себе слово, что не будет силой заставлять внуков учиться музыке, и была верна своей клятве. Что касается Андрюшки, то того пианино и не интересовало, ему бы побегать, полазить где-нибудь, повозиться… А вот Антон полюбил музыку с малых лет. Еще говорить не умел, а уже то и дело тащил бабушку за руку к инструменту – играй, мол. А та, конечно, была только счастлива. Садилась за инструмент, исполняла любимые мелодии, а внук так и замирал, слушая. В эти мгновения его больше не интересовало ничего на свете. Очень рано Татьяна Сергеевна начала учить его самого игре на фортепиано, сначала шутя, словно бы и не всерьез. Но Антоша схватывал все на лету, и чем старше он становился, тем глубже и обстоятельнее были его занятия музыкой.

Каждый день бабушка и внук вместе слушали пластинки с классикой, теле– и радиопередачи, посвященные музыке. Татьяна Сергеевна рассказывала, объясняла, а Антон жадно, как губка, впитывал все ее уроки.

– Бабушка, а зачем нужна неправильная музыка? – спросил как-то пятилетний Антоша.

– О чем это ты? – не сразу поняла Татьяна.

– Вчера по телевизору было: «Вот такое: «Тыц-тыц-тыц!» – и мальчик очень точно воспроизвел мелодию популярной, но абсолютно бездарной эстрадной песенки. – Это же невозможно слушать! Сначала становится скучно, потом – плохо. Как по ушам режет! У меня голова заболела и затошнило…

Едва научившись говорить, Антоша стал рассказывать взрослым и брату, что все время слышит у себя в голове музыку. Чаще всего, конечно, он делился этим с бабушкой.

– Вот утром проснусь, посмотрю в окно – а там серое небо, тучи, все такое грустное… И тогда музыка звучит грустная и тихая. А если солнце вдруг выглядывает из-за туч, то музыка сразу становится веселее…

– Надо же, как интересно! – восхищалась бабушка.

– А еще у всех людей своя музыка. Иногда я вижу человека – а от него музыка звучит. Какой человек – такая и музыка…

– И какая же музыка звучит от меня? – интересовалась Татьяна.

– Добрая, – как-то совсем по-взрослому улыбался в ответ Антон. – Как река у нас на даче. Она теплая и спокойная. Вот от Кати тоже добрая музыка звучит, но она быстрая такая, как танец. А у Андрюшки музыка как сильный дождь. Даже как ливень. Иногда в ней гром гремит, сильно-сильно! И даже кажется, что небо вот-вот треснет, расколется… Бабуля, а что случится, если небо расколется? Оттуда выпадут ангелы, да?

– Ну что ты еще придумал! – усмехалась Татьяна. – Никаких ангелов не бывает. И откуда ты их взял только?

– Как откуда? – в свою очередь удивлялся мальчик. – Из сказок. Если бы их не было, разве бы о них писали так много в книжках? Нет, бабуля, ангелы точно есть. Их даже увидеть можно. На небе. Если очень внимательно посмотреть…

– Эх ты, выдумщик Макаркин, – смеялась Татьяна Сергеевна и трепала внука по вихрастой голове.

Первое время после того, как Антоше поставили диагноз «аутизм», вся семья словно объединилась в негласном сговоре. Никто об этом впрямую не говорил, но всем хотелось доказать, что врач ошибся и с Антошей все в порядке. Пройдет еще несколько лет, и он станет таким же, как все дети, только умнее и талантливее. Поэтому в семь лет мальчика отдали в школу и постарались, чтобы он и вне ее стен как можно больше контактировал с другими детьми и учился общаться.

Однако ни из той, ни из другой затеи ничего не вышло. Полгода Антон еще как-то с грехом пополам проходил в школу, но после второй четверти его пришлось забрать. Учительница жаловалась, что мальчик не понимает, зачем он здесь и чего от него хотят. Только сидит, напевает что-то себе под нос, и нет ему никакого дела до того, что происходит вокруг. Это мешает заниматься другим детям, и они уже стали осознавать, что Антон Рябов не такой, как другие, и начали дразнить его. А это чревато.

– Вы его в спецшколу отдайте, – посоветовала завуч. – Там и педагоги специально подготовленные, и занимаются с такими детьми по особой программе.

Разумеется, в семье все были только возмущены подобным предложением. Да как же это отдать сына и внука, такого одаренного мальчишку, учиться вместе с умственно неполноценными детьми? Это же станет огромной психологической травмой для него! Поэтому решили, что оформят домашнее обучение и первые несколько лет станут заниматься с Антошей дома, сами, по очереди. То Ольга, то Илья, но больше всего, конечно, бабушка – музыкой. А потом, ближе к старшим классам, видно будет. В конце концов, можно и учителей на дом приглашать.

Что же касается общения с другими детьми, то и эта затея провалилась. Антошу чуть ли не силком выводили во двор или звали в гости ребят, чтобы он побыл с ними, – но каждый раз это общение заканчивалось очень быстро, едва начавшись. По мнению Антона, он поступал так, как хотел, как считал правильным. Но дети не понимали его или обижались.

Играть с Антоном было невозможно – он не признавал никаких правил. «Так нечестно! Он жухала!» – возмущались мальчишки и девчонки, когда Антоша, который водил в прятки, вдруг открывал глаза, хотя должен был, зажмурившись, ждать, пока остальные попрячутся.

– Но я же никого не обманываю, почему нечестно? – оправдывался позже Антон перед братом. – Все видели, что я открыл глаза. Мне же интересно было посмотреть, как они прячутся!

– Понимаешь, Антоха, у каждой игры есть правила, и играть нужно по правилам, – пытался растолковать брат.

– А что такое правила?

– Ну, как бы это тебе объяснить… Когда надо играть только так, а не по-другому.

– Но зачем же играть так, как неинтересно? – Антошка никак не мог взять этого в толк. – Ведь так интересно смотреть, как все разбегаются в разные стороны… Знаешь, это как музыка. Сначала фа-мажор две четверти, потом перейдут в четыре, и рефреном – четкое прыгающее стаккато…

– Ну, опять оседлал своего конька! – отмахивался брат.

Так все вернулось на круги своя. Взрослые оставили Антошу в покое, перестали требовать от него, чтобы он играл с другими детьми. А он был только рад этому. Антону не нужно было общество, он с куда бо́льшим удовольствием проводил время в одиночестве, за инструментом или сидел за шкафом, где никто не мешал ему думать и слышать растворенную в пространстве Музыку. Музыка стала его лучшим другом и единственным языком, на котором он мог говорить без опаски быть непонятым.

Когда к Назаровым приходили гости, бабушка Татьяна с гордостью демонстрировала Антона, начинающего талантливого музыканта, которого она учила и воспитывала сама. Психолог, наверное, сказал бы, что успехи внука стали для нее своеобразной компенсацией за педагогическую неудачу с дочерью. Игра Антона неизменно приводила и хозяйку, и гостей в восторг, хотя репертуар юного исполнителя становился год от года все более неожиданным. С возрастом Антоша стал относиться к музыке более избирательно, ему нравились мелодии не столько классические, сколько необычные. Он напряженно вслушивался в льющиеся из колонок канонические симфонии и сюиты. Что нового звучит в этой музыке, чем она оригинальна? Если ответом было «ничего», то Антон откладывал пластинку или кассету без сожалений и больше об этом произведении не вспоминал. Но так как музыка, кроме языка его души, была языком общения с окружающими, Антон снисходил к вкусам публики. В считаные минуты он мог подобрать на слух какую-нибудь мелодию, напетую гостем, и сыграть красиво, без помарок, импровизируя на ходу. Восторг гостей, их искренняя радость для него стоили того, чтобы возиться с этим… с тем, что они считали музыкой. А уж как бабушка им гордилась! У нее сияли глаза, расправлялись плечи, как будто даже морщины на лице разглаживались. Для любимой бабушки, чтобы доставить ей такую радость, Антон был готов пойти и не на такое. Слушая, как играет внук, Татьяна Сергеевна забывала обо всем на свете. А остальные старшие члены семьи печально переглядывались. Да, конечно, это очень хорошо, что Антоша так любит музыку, что он настолько одарен… Но ведь, чтобы стать профессиональным музыкантом, надо учиться не только у бабушки. Нужно окончить музыкальную школу, училище, консерваторию – без этого музыканта никуда не возьмут на работу. А без работы как же можно прожить? Дед не вечен, да и родители тоже… Что будет с Антошкой, когда их не станет? Ответа на этот вопрос не имелось, и потому им старались не задаваться. По крайней мере, друг с другом этот вопрос члены семьи не обсуждали.

Картина будущего Андрюшки выглядела немного яснее, хотя тоже не доставляла родителям особой радости. Еще в детстве, когда ему задавали традиционный вопрос: «Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?», Андрей всегда отвечал не «космонавтом», как большинство его сверстников, а: «Солдатом! Буду сражаться на войне с врагами Родины!» Взрослые умилялись, дед надувался от гордости, но всерьез слова ребенка, конечно, никто не воспринимал. В середине семидесятых война в сознании советского человека была уже где-то очень далеко в прошлом, в фильмах и рассказах стареющих ветеранов. Те, кто был далек от армии и от политики (а таких было большинство в стране), конечно, знали, что в разных точках земного шара идут боевые действия, но даже не подозревали, что в них негласно, без афиширования этого факта, участвуют и советские войска.

Все изменилось через несколько месяцев после того, как Андрюше исполнилось одиннадцать – началась война в Афганистане. Страшный «подарок» к новогодним праздником получили некоторые родители призывников – их детей, восемнадцатилетних ребят, привыкших к спокойной и мирной жизни, еще толком не обученных и не подготовленных, сразу бросили в самое пекло войны. Уж на что Степан Егорович всю жизнь был более чем лоялен к власти – и он позволил себе дома, в семейном кругу, выразить недовольство.

– Идиоты! – делился он с домашними. – Отправили ребят в летней форме дворец Амина штурмовать. Решили, что раз Афганистан на юге, так, значит, там круглый год жара. А там сейчас морозы похлеще нашего…

– Я вообще не понимаю, зачем нам было туда войска вводить, – пожимала плечами Оля. – То, что происходит в Афганистане, – их внутренняя проблема. Зачем Советскому Союзу вмешиваться?

– Ну что ты такое говоришь, Ольга? – хмурился Назаров. – Иначе нельзя было. Мы обязаны оказать содействие афганскому народу в борьбе против антикоммунистических сил, у нас с афганцами договор о дружбе и взаимопомощи. К тому же антикоммунистов поддерживает НАТО – а мы не можем допустить, чтобы враги прямо у нас, можно сказать, на границах размещали свои военные базы.

Андрей, разумеется, ничего не понимал в этих взрослых разговорах и толковал события по-своему. Он жил в своем детском героическом мире, с доблестными красноармейцами, буденновцами, танкистами, артиллеристами и разведчиками, которые всегда побеждают, даже если погибают. Мальчишку начавшаяся война несказанно обрадовала, и он хотел, чтобы она подольше не кончалась. Андрюшка хотел стать настоящим солдатом и мечтал оказаться в Афганистане.

Шли годы, война продолжалась, росло число солдат, вернувшихся домой в цинковых гробах, ранеными или даже целыми, но с навсегда искалеченными душами. Однако Андрюшка так и не расстался со своей детской мечтой. В день, когда он вернулся из школы с годовыми отметками в дневнике за восьмой класс, родители решили, что пора поговорить с ним о будущем.

– Андрей, а что ты собираешься делать дальше? – поинтересовалась Оля после праздничного ужина в честь окончания учебного года. – То, что ты пойдешь в девятый класс, мы, конечно, знаем. А дальше? В какой вуз ты планируешь поступать, какую профессию выберешь?

Сын в ответ только пожал плечами, как-то неожиданно быстро ставшими широкими и крепкими – и когда он только успел так возмужать?

– Но я же уже сто раз говорил, ма. Пойду в армию. Если война к тому времени еще не закончится, попрошусь в Афган. Ну, или еще куда-нибудь.

– Ты что, серьезно? – в один голос ахнули Ольга с Татьяной.

Андрей посмотрел на них, точно взрослый на детей.

– Ну конечно, серьезно. Я давно уже все решил. Не пойму, почему вы себя так ведете, точно первый раз об этом слышите?

– Что ж, сын, я уважаю твое решение… – прервал Илья затянувшуюся паузу. – Но, может, ты все-таки подумаешь о военном училище? Ты – внук своего деда, тебя прямая дорога в офицеры, а не в рядовые.

– Именно потому, что я внук своего деда, я и не пойду в училище, – отрезал Андрей. – Во всяком случае, не сразу. Очень мне нужно, чтобы ко мне там относились как к блатному, как к генеральскому внучку!

Тон его был полон решимости. Ольга взглянула на сына, стоявшего на фоне окна, за которым солнце кровавило облака закатными красками, и похолодела. Андрей смотрел совсем так, как смотрел когда-то Мишка, ее первая любовь, – тот же отчаянный взгляд, та же твердая линия губ. «Господи, мы же даже не целовались с Мишкой, а Андрюша так на него похож», – пронеслось в голове у Оли.

А вскоре страна начала меняться. Правда, тогда люди еще не понимали, к чему это приведет, – они лишь чувствовали, грядут какие-то перемены.

– Все люди желают одного – счастья. Но каждый понимает это по-разному. Кому-то достаточно приобрести все только для себя, а другие хотят сделать счастливыми всех вокруг, – рассуждал Назаров, оглядывая собравшуюся за праздничным столом семью.

В честь очередной годовщины Победы Катерина и Татьяна расстарались на славу. Чего только не было подано – бутерброды с черной и красной икрой, три вида копченой колбасы, язык, ветчина, окорок, несколько видов сыров, красная и белая рыба, заливное, салат со свежими огурцами, салат с крабами, жюльен с грибами и курицей… И это только закуски, впереди еще рыбное горячее, мясное горячее, фрукты и десерт.

– Не всегда то, что делает счастливым одного, не делает несчастным другого, – вставила реплику заехавшая в гости по случаю праздника Зоя, сестра Ильи, молчаливая незаметная женщина неопределенного возраста, сгорбленная то ли от жизни, то ли от усталости, то ли по природе такая. Ее голос прозвучал как-то тускло и неубедительно.

Назаров покосился на нее и продолжил выражать свои мысли.

– Есть два пути, по которым можно идти к светлому будущему. Первый путь – это уменьшение страданий как можно большего числа людей. Именно этим путем мы и идем к коммунизму – кормим голодных, даем кров бездомным, лечим больных, защищаем слабых. А по второму пути идет Запад. Это путь увеличения наслаждений. И вот тут ты, Зоя, совершенно права – то, что один радуется, совершенно не значит, что другой от этого не плачет. Как живут люди при капитализме? У одних есть все: деньги, машины, яхты, особняки… Но богатых меньшинство, а большинство у них где? В трущобах, нищете, преступности, болезнях, голоде. Всякому ясно, что первый путь – наш, советский, социалистический, – куда лучше. У нас нет богатых и бедных, у нас все равны. От каждого по способностям, каждому по труду. Для всех бесплатное образование, бесплатное здравоохранение, у всех есть жилье, все сыты, одеты, обуты. Так я говорю, а, Зоя?

– Да, – процедила та сквозь зубы и потянулась за еще одним бутербродом с икрой.

– Нет, папа, не могу с тобой согласиться. – Ольга решительно покачала головой. – Конечно, замечательно, что у нас нет голода и нищеты. Но ведь человек – не животное, ему недостаточно удовлетворения лишь самых примитивных жизненных потребностей. У него есть и высшие потребности – социальная, познавательная, интеллектуальная. Нам хочется читать все книги и смотреть все фильмы, а не только те, которые разрешены цензурой. Хочется без препятствий общаться с коллегами из других стран, и не только из социалистического лагеря, хочется путешествовать по всему миру…

– Да не так уж он интересен, этот твой мир, – усмехнулся Степан Егорович, который за время войны прошел пол-Европы и с тех пор не имел никакого желания покидать территорию СССР. – Вон, у матери спроси, что она думает после того, как два года назад в Болгарию съездила.

Все члены семьи, разумеется, были в курсе Татьяниных впечатлений об этой поездке, но та все равно сочла нужным поддержать мужа:

– Да ничего особенного там нет, – отмахнулась она. – Все то же, что в наших крымских, кавказских и прибалтийских санаториях. По мне, так нет ничего лучше нашей дачи. С удовольствием и не выезжала бы оттуда, так и возилась бы со своими цветами да огородиком…

– А Антоха тебе бы компанию составил, – дружески поддел братишку Андрей. – С тех пор как на дачу рояль купили, он тоже готов оттуда и не вылезать.

– Там красиво, – серьезно сказал Антон. – Особенно осенью.

– А я вот не люблю дачного отдыха, – заявила Ольга. – Илья, передай мне соль, пожалуйста. Мне нравится путешествовать. Так хочется всюду побывать, все посмотреть… А то мир так велик, а я еще почти нигде не была.

На самом деле насчет «почти нигде» Ольга, конечно, сильно преувеличивала. Ездить за рубеж она начала еще со студенческих лет, когда вместе с несколькими соучениками по университету побывала на Кубе. Вернувшись, долгое время была под впечатлением и рассказывала всем знакомым о своей жизни там. Оказывается, мыло у них дефицит, едешь на Кубу – бери ящик мыла, всем кубинцам можно дарить при случае, как у нас дарят кофе или шоколадки. И горячей воды почти нигде нет, только в гостиницах для иностранцев можно нормально ванну принять. И еще у них в окнах нет стекол. «Как же они без них живут?» – удивлялись, слушая ее, Татьяна и Катерина. Ну, на ночь ставнями закрывают и сетки москитные натягивают. А зимой как же? Да какая у них там зима, тропики же.

Вообще-то Ольга выезжала за рубеж почти каждый год – то по университетскому обмену, то на международные научные конференции, то в туристические поездки. Иногда одна, иногда вместе с мужем и старшим сыном. Степан Егорович, зная страсть своей дочери, которую даже поддразнивал «лягушкой-путешественницей», всячески этому способствовал. Так что к тридцати девяти годам Оля сумела увидеть не только Прагу, Варшаву, Краков, Будапешт, Дрезден и Восточный Берлин, но и Венецию, Париж, Барселону и даже Дели. Разумеется, из этих поездок она возвращалась обогащенная не только духовно, но и материально. За границей были куплены второй телевизор, магнитофоны, музыкальные пластинки и кассеты и еще много красивых и нужных вещей, приобрести которые в Союзе было не всегда легко даже человеку со связями. Одеваться и обуваться Ольга тоже старалась за границей. С возрастом она стала большой модницей, эту черту унаследовал от нее и старший сын. Если Антоше, как и его отцу, было совершенно все равно, что на нем надето, то Андрей всегда был не прочь пощеголять в фирменных джинсах, новеньких кроссовках, модных черных очках или яркой спортивной куртке. Андрей взрослел и мужал на глазах и становился все обаятельнее. За это обаяние, доброту и широкую натуру его любили все – и учителя, и друзья, и девочки, которые так и вились вокруг.

Услышав в трубке очередной девичий голосок, просивший позвать к телефону Андрея, Назаров радовался, как дитя:

– Этак скоро правнуков нянчить будем, а, Татьяна? – и молодецки шлепал жену по попке.

– Что ты делаешь, старый хрыч? – притворно сердилась та. – Дети смотрят!..

Но дети на самом деле не смотрели. Андрей, хоть и тепло относился к своим предкам , но, как всякий подросток, мало ими интересовался. Что касается Антона, то тот практически и не замечал, что происходит вокруг, для него в мире не существовало ничего, кроме музыки. С возрастом он все реже и реже играл по нотам чужие классические и современные произведения. То, что звучало с утра до ночи под его пальцами, было его собственным творением. Татьяна слушала и восхищалась – получалось прекрасно. Мелодии, созданные Антоном, были не только гармоничными, но еще и очень самобытными. Чаще всего начинающие композиторы создают свои этюды по мотивам чужой музыки – но у Антона все получалось иначе. Татьяна не узнавала его мелодий, не находила в них ничего похожего ни на классику, ни на популярные шлягеры или музыку из кинофильмов.

– Откуда ты все это берешь, Антоша? – удивлялась бабушка.

– Как «откуда»? Из жизни, – в свою очередь недоумевал внук.

Вот, скажем, как-то раз брат заглянул к нему за шкаф.

– Антох, ты ведь уже не маленький! Когда ж ты перестанешь сюда лазить? – поинтересовался он.

– Мне здесь нравится, – спокойно отвечал Антон. – Думать ничего не мешает. Знаешь, сегодня я проснулся от того, что в ушах звучала музыка. Думал, телевизор у соседей громко играет. Открыл глаза – нет, не телевизор. Все еще спят. Понял, что эта музыка мне приснилась. А она такая красивая!.. Вот пытаюсь теперь все вспомнить…

– Ну ладно, сиди, вспоминай, – засмеялся Андрей. Тоже протиснулся за шкаф и шепнул брату на ухо: – Ты только никому не говори… Знаешь, куда я сегодня иду?

– И куда же? – поинтересовался Антоша.

– В Сокольники, – почему-то с заговорщицким видом шепнул Андрюшка.

– А что это такое?

– Это… Это такой лес, – ответил старший брат. И умчался на целый день.

Вернулся он поздно вечером, с горящими глазами и блаженной улыбкой на лице. Подошел к брату, сидящему за инструментом, и вручил ему красочный осенний букет: желтые и алые кленовые листья, ветка рябины с оранжевыми гроздьями ягод, запоздалый цветок астры.

– Держи, Моцарт, укрась свою темницу.

– Это ты для меня собрал? – заинтересованно поглядел Антон.

– Ну… Не совсем я. – Андрей опустил глаза и довольно улыбнулся, вспоминая что-то.

– Расскажи мне, как сейчас в лесу, – попросил Антон.

– Ты бы сам сходил, не инвалид же.

– Мне не хочется отвлекаться. Столько еще всего сыграть нужно…

– Эх ты, отшельник! Ну, слушай…

И Андрей рассказал брату почти обо всем, что видел сегодня в лесу. О паутине, в которой среди капель росы заснул мохнатый паук. О бело-красном пузатом мухоморе, неожиданно кинувшемся под ноги прямо посреди тропинки. Об уже начавших линять на зиму белках, устроивших состязание в прыжках и беге. О потерявшемся псе (то, что домашний, было понятно – и ошейник на нем, и ручной пес совсем), его печальном ищущем взгляде, выспрашивавшем у всех прохожих, не знают ли они, куда подевался его хозяин. Только об одном не рассказал Андрюшка – о задорном смехе Светланы, о ее рыжих волосах, в которых запутался солнечный зайчик, о ее таких нежных мягких губах и горячем, пылко прижимавшемся к нему, теле… Но от Антона сложно было что-то скрыть. Он, может быть, и не понял ничего, но прочитал и это в подчеркнутом замалчивании брата, в его светящихся глазах и потаенной улыбке.

А на другой день Антоша позвал брата, вернувшегося из школы:

– Иди послушай, это про твои Сокольники.

Сел за пианино и заиграл.

Андрей слушал и постепенно узнавал и желтые листья, и паука, и мухомор, и белок… И собака тоже очень хорошо чувствовалась. Только что это? Словно девичий смех высокими трелями вырывается из-под быстрых тонких пальцев Антона… А это? Это же явно их со Светланой первый поцелуй… И как братишка мог догадаться?

– Что это, Антоха? – удивленно поинтересовался он. – Откуда ты?..

– Это? Вот здесь? Это мажорное форте, – охотно пояснил Антоша. – Неплохо получилось, как ты находишь?

Первое время, когда Антон только начал сочинять, бабушка пачками покупала ему нотные тетради и просила, чтобы он записывал свою музыку. Но внук только отмахивался.

– Некогда, бабуль. Да и не получается, – отвечал он. – Я когда начинаю свою музыку записывать, она из меня как будто уходит, и вернуть назад я ее уже не могу.

Тогда Татьяна Сергеевна стала записывать сама. Сначала, пока Антоша играл, на магнитофон – специально ради этого выучилась им пользоваться, освоила, как вставлять и вынимать кассеты и какие нажимать кнопки, чтобы записать и ничего не стереть, не дай бог. А потом, уже позже, переписывала нотами в тетради, которые аккуратно хранила в шкафу.

Когда Антону было лет четырнадцать, случай свел Татьяну Сергеевну с очень известным музыкантом. Познакомились на приеме, разговорились, Татьяна пригласила маэстро в гости и во время его визита попросила послушать, что сочиняет ее внук. Тот одобрил игру Антоши, просмотрел ноты и похвалил:

– У вас вундеркинд растет. Это очень, очень талантливо! Свежо, ярко, самобытно… Такую музыку нельзя скрывать от людей. Дайте-ка мне записи…

Татьяна сделала подборку нот и пленок и отдала ему. Но ждала напрасно – маэстро в их доме больше не появился. Вскоре стало известно, что он поехал с гастролями на Запад и остался там. Как обычно в таких случаях, имя музыканта больше не упоминали, а те, кто когда-то общался с ним, постарались забыть об этом знакомстве.



В их встречах была своеобразная прелесть, однако Вилен понимал, что вечно так продолжаться не может. Рано или поздно ему придется сделать выбор в пользу одной из женщин, иначе все это может плохо закончиться. Дамы, может быть даже сами того не осознавая, начнут ревновать его друг к другу, пойдут обиды, ссоры – и в результате их общение, которым он так дорожил, не только прекратится, но еще и оставит в душе неприятный осадок. Этого ему очень не хотелось – а значит, все-таки пора было задуматься над тем, с кем он будет развивать отношения дальше.

Вилен давно осознал, что ему нравятся обе его новые знакомые. И каждая по-своему. Но Тамара была понятна – такая милая, простая, открытая, искренняя. Казалось, ее можно читать как книгу – добрую, хорошую, приятную книгу с незатейливым и весьма предсказуемым сюжетом. Мария же все еще оставалась для Меркулова загадкой. Что же все-таки скрывалось за ее сдержанностью и рассудительностью, какова на самом деле была эта женщина, так великолепно умевшая владеть собой? Что творится у нее на душе? О чем она думает, о чем мечтает, чего хочет от жизни? Вилену настолько любопытно было это узнать, что однажды он все-таки не выдержал и решил встретиться с Марией наедине, без Тамары. Кто знает, быть может, если они будут вдвоем, русская испанка лучше раскроется перед ним?

В один из субботних дней, около полудня, Меркулов позвонил ей и пожаловался:

– Представляете, приехал на встречу, а она не состоялась. Теперь нужно где-то убить пару часов, а я прямо рядом с вашим домом, на Никитском бульваре. Вот набрался дерзости позвонить вам и спросить – может, составите мне компанию? Если вы, конечно, не заняты…

В душе он надеялся, что Мария пригласит его к себе – во всяком случае, Тамара в подобной ситуации, скорее всего, именно так бы и поступила. Но Мария не была Тамарой, и она ответила иначе.

– Хорошо, я не против. Давайте встретимся через полчаса… Скажем, в кафе рядом с церковью.

Когда Мария Альбертовна подошла к столику, Вилен, уже поджидавший ее, встал, отвесил полушутливый поклон и вручил ей букет алых роз на длинных стеблях. Мария приняла цветы с благодарностью, но, едва усевшись, тут же обратилась к Меркулову:

– Знаете, Вилен, я хотела бы расставить все точки над «i». Если вы собрались за мной поухаживать, то не тратьте время. Вы мне симпатичны, это так, не стану скрывать… Но я скоро выхожу замуж и уезжаю.

– Вот как? – удивился он, новость действительно оказалась неожиданной. – И далеко?

– В Германию.

– И как же вы познакомились с будущим супругом? – Меркулов был ошеломлен и огорчен этим сообщением, но старался этого не показать, во всяком случае больше, чем позволяли приличия.

– А я научилась пользоваться Интернетом, – поделилась Мария. – Дочка с мужем, когда приезжали, купили мне компьютер. Я сначала и подойти к нему боялась, вдруг что-то не то нажму и все сломаю… Но потом ничего, привыкла. А когда начала с этим Интернетом управляться, то оказалось, что весь мир мне открыт. Я ведь два иностранных языка знаю – и испанский, и немецкий, все могу читать… Больше ради шутки создала анкету на международном сайте знакомств. Фотографии настоящие выложила, дочка с зятем много наснимали… Я была уверена, что никто не откликнется, но, оказалось, ошибалась. Начали мне писать мужчины из разных стран, я отвечала тем, кто меня заинтересовал, завязывалась переписка, потом знакомство. Американец один приехал ради меня в Москву, но мне он не понравился – грубоват, воспитания не хватает. А с Генрихом мы как увидели друг друга – так сразу как будто всю жизнь знакомы были. Говорили весь вечер, наговориться не могли. У нас оказалось столько общего… Так вот, Генрих мне уже оформил вызов, и мне дали визу. Так что через две недели я уезжаю к нему.

– Что ж… – проговорил Вилен после паузы. – Очень рад за вас. Но, признаться, совсем не рад за себя.

– Что же так? – кокетливо улыбнулась Мария.

– Как говорил один из героев Островского, всегда жаль, когда красивая женщина выходит замуж, – отшутился Меркулов.

– Вот только не говорите, что вы имели на меня виды. – Мария погрозила ему пальчиком. – Все равно не поверю!

– Но почему же? Имел. И очень большие, – Вилен говорил как будто серьезно. – Сегодня, например, хотел послушать продолжение истории о Назаровых.

Мария нахмурилась и ненадолго задумалась.

– Хорошо, – согласилась она, наконец. – Я расскажу вам, что было дальше. Хотя совсем не могу сказать, что это доставит мне удовольствие. Мы с вами подошли к довольно мрачным страницам этой истории.

– Я весь внимание, – заверил Меркулов. И тут же подумал о Тамаре. Что, если и она тоже научилась пользоваться Интернетом?

Глава седьмая

Пришла беда – отворяй ворота

После школы Андрей, как и планировал, не стал поступать ни в вуз, ни в техникум. Сколько ни уговаривали его и мать, и отец, и бабушка «хотя бы попробовать», чтобы «не терять год», парень не соглашался ни в какую.

– Сначала армия, – говорил он. – А потом уже, когда вернусь, можно будет подумать о военном училище.

– Молодец, верен себе, – хлопал его дед по плечу. Он единственный в семье поддерживал внука. Еще Антон, конечно, был на стороне Андрея, но это не считалось, младший брат все-таки довольно смутно представлял себе и что такое вуз, и что такое армия.

Чтобы не сидеть дома без дела, Андрей пошел по направлению от военкомата в автошколу и через полгода получил права на вождение как легкового автомобиля, так и грузовика. Ожидая августа, в котором ему должно было исполниться восемнадцать, он подрабатывал в детско-юношеской стрелковой секции ДОСААФ, где когда-то занимался сам и даже стал сначала кандидатом, а потом и мастером спорта.

Накануне его дня рождения Ольга попробовала по секрету от сына поговорить с отцом.

– Папа, я понимаю, что ты категорически отказываешься пользоваться своим служебным положением, но тут исключительный случай, – убеждала она. – Он ведь действительно на войну пойдет! Упрямый – хоть кол на голове теши. И в кого только? Может, ты все-таки как-нибудь посодействуешь, чтобы его не взяли…

Но отец и слушать ее не стал.

– Никаких «как-нибудь»! – перебил ее Назаров. – Забыла, как ты сама в его годы высказывала матери, что та не дает тебе прожить собственную жизнь, навязывает свое мнение? Вот и ты в его судьбу не лезь. Пусть сам выбирает дорогу.

И Андрюшка, обрадованный поддержкой деда, выбрал свою дорогу. На другой же день после совершеннолетия пошел в военкомат и написал заявление в Афганистан, где к тому времени уже почти семь лет шла кровопролитная, страшная в своей абсурдности война.

До этого момента в семье, конечно, тоже тревожились об Андрюше, как всегда любящие взрослые тревожатся о мальчике-подростке. Боялись, что он свяжется с плохой компанией, что схлестнется по своей горячности и отчаянности с какими-нибудь хулиганами, что спалит, напившись с дружками, дачу или что позволит по простоте душевной окрутить себя какой-нибудь ушлой девице, которая позарится на «приданое» генеральского внука, – вон их сколько, этих девиц, вечно вокруг него вьется… Теперь же все это казалось не стоящими внимания пустяками. Да пусть хоть сто раз женился бы «по залету», только бы остался дома… Но Андрей ничего не пожелал слушать и был на седьмом небе от счастья, когда его взяли в десант, о котором он так мечтал.

Проводы закатили грандиозные, арендовав для этой цели самый большой зал ресторана «Националь» – почти напротив их дома, с видом на улицу Горького и Красную площадь. Собрали всех знакомых семьи, всех друзей, приятелей и бывших одноклассников Андрея. Гуляли всю ночь, до утра, а позже он еще на несколько часов укатил куда-то прощаться тет-а-тет с Алиной, которую считал на тот момент своей девушкой. Назаровым Алина не нравилась – типичный «номенклатурный» ребенок, представительница «золотой молодежи». Отец – дипломат, работал в Швейцарии, мать – народная артистка, снималась в кино, впрочем, не слишком часто, поскольку была хоть и красива, но не так уж и талантлива. Сама Алина училась на журфаке МГУ, но занималась через пень-колоду, «заинтересованные» преподаватели еле-еле вытягивали ее на экзаменах на тройки. Учеба не входила в систему ценностей Алины, ее привлекали только деньги, вечеринки, парни и всякое импортное новомодное барахло. Ясно, что ни о какой любви к Андрею у такой девицы не могло быть и речи, они просто тусовались вместе, но Андрей был сильно привязан к ней. Хотя и понимал – уж кто-кто, а Алина ждать его из армии точно не будет. Завтра же закрутит роман с кем-то другим так же легко, как пару месяцев назад закрутила с ним.

Пока Андрей был в учебке под Ташкентом, Ольга и Татьяна все еще надеялись на чудо. Вдруг в последний момент что-то случится и все изменится. Вдруг война успеет закончиться, тем более что об этом уже говорили все больше и больше. Или дед все-таки передумает и попросит за Андрея. Или же непосредственное армейское начальство само решит не отправлять генеральского внука в адское пекло войны… Но чуда не произошло. Вскоре после того, как Илья и Оля, взяв на работе отпуск за свой счет, съездили на присягу, часть, к которой был приписан Андрей, отправили в Афганистан.

С тех пор вся семья жила от письма до письма. Примерно раз в две недели приходили тоненькие конверты, где были открытки с видами Афганистана – дворцы и мечети со стенами, расписанными узорами, горы, укрытые шапками снегов, каменистые степи – или сложенный пополам одинарный, изредка двойной тетрадный листок в линейку, исписанный крупным торопливым почерком. В этих кратких письмах Андрей почти ничего не писал ни о себе, ни о своих сослуживцах, командирах и тем более военных действиях. Только сообщал, что жив и здоров, что рад письмам из дома, что видел сегодня во сне всю семью, что днем и ночью грезит о Катином борще и пирожках с вареньем, что выиграл пари, поспорив с товарищем, насчет Останкинского телецентра – тот почему-то был убежден, что телецентр находится в самой башне, а не рядом. И дальше переходил к обсуждению домашних новостей, которые сообщали ему в письмах родные, расспрашивал подробно, как здоровье дедушки и бабушки, как дела у Катерины, что происходит на работе у мамы и у отца и какую новую музыку сочинил Антошка. Однако все старшее поколение по многу раз читало и перечитывало эти письма, пытаясь хотя бы между строк разглядеть хоть что-то, что подробнее рассказало бы им об их Андрюше. А потом Антон забирал эти письма к себе за шкаф и складывал в хранящуюся там большую жестяную коробку из-под импортного печенья. После расставания с братом он все больше времени проводил там или в комнате Андрея, а не в своей собственной комнате.

Никаких подробностей о себе Андрей не сообщал и по телефону – ему целых три раза за время службы удалось позвонить домой. Связь была плохая, почти ничего не было слышно, но и родные все на свете готовы были отдать за родной голос, еле различимый в телефонной трубке. Главное, живой, здоровый – а со всем остальным можно справиться.

Андрею родные тоже писали, рассказывали, что все в порядке, что все здоровы и благополучны. Однако на деле это было совсем не так – Степан Егорович начал сдавать буквально на глазах. Начавшаяся перестройка и перемены, которые происходили в стране на его глазах, нравились старику все меньше и меньше. Будучи человеком старой закалки, Назаров не привык оценивать власть, верно служил и Сталину, и Хрущеву, и Брежневу, а после смерти «бровеносца» принял как должное и Андропова, и Черненко. Однако с политикой пришедшего следом за ними Горбачева Степан Егорович в глубине души не был согласен. Ну что за нелепость – вводить сухой закон в такой стране, как Россия?! Ясно же, что всегда пили и все равно будут пить, несмотря на запреты, – только тайно, в обход закона. Раньше алкоголь всегда был верной статьей государственных доходов, а теперь, когда ни вина, ни водки уже просто так стало не купить, народ, чтобы не стоять в километровых очередях, начал гнать самогонку да травиться всякой химией. Ну что в этом хорошего, спрашивается? Или взять эти кооперативы, которым в последние годы дали зеленый свет, – это ж, получается, открыли прямую дорогу всякому жулью, ворам, цеховикам и спекулянтам! А пресловутая гласность, с которой все так носятся? Разве ж можно давать людям полную свободу слова – это ж неизвестно до чего они договорятся! А это заигрывание с Западом, в которое вдруг ударилось советское руководство? Ребенку же ясно, что капиталистические Америка и Европа как были, так и всегда будут нашими идеологическими врагами, и тут ничего не изменится. Так что из всех лозунгов и нововведений начавшейся перестройки Назарову пришлось по душе только «ускорение», но о нем как-то очень быстро забыли.

И черт его знает, к чему это все приведет… Привыкший к четкости, ясности и стабильности, Назаров принимал все изменения слишком близко к сердцу – в прямом и переносном смысле этих слов. Рассматривая его кардиограмму, врачи качали головами, рекомендовали снизить нагрузки и категорически запрещали волноваться – но как можно не волноваться, когда в стране такая обстановка? В результате через несколько месяцев после того, как Андрюшка ушел в армию, со Степаном Егоровичем случился первый инфаркт. С ним Назаров еще с грехом пополам справился. Но следом, примерно через полгода, его накрыл новый сердечный приступ – и тот уже оказался сильнее старого боевого генерала. Ночью Степана Егоровича увезли на «Скорой», но в больницу доставить не успели – несмотря на все усилия врачей, он скончался в машине, которую они с Татьяной по привычке называли «каретой».

Пятнадцатилетний Антоша сильно переживал из-за смерти любимого деда, который был для него одним из немногих близких людей. Степан Егорович всей душой любил младшего внука, хоть иногда и посмеивался над ним, но чаще серьезно говорил, что Антоша ребенок непростой, тонко чувствующий и способный многое изменить в этом полном страданий мире. Кто теперь скажет о нем что-то подобное? От мысли, что он уже никогда не увидит деда, Антона охватывало бессильное оцепенение.

Он еще не успел опомниться от потрясения, вызванного разлукой с братом, первой потерей в его жизни, и тут – смерть деда. Все это было для него ужасно: открытый гроб, в котором лежит дедушка, похожий не на себя, а на какую-то восковую куклу, цветы, венки, награды на красных подушечках, толпы людей, пришедших попрощаться, надрывные речи, слезы… Музыка, музыка, траурная музыка, которая рвет душу в клочья… И бабушка, баба Таня, его музыкальный гений, склонилась над гробом. Она не плакала, но на ее лицо было страшно смотреть.

После поминок бабушка слегла и уже больше не встала. Сначала родные надеялись, что через несколько дней ей все же станет лучше. Ольга взяла на работе отпуск, чтобы ухаживать за матерью, приглашала к ней лучших врачей, те диагностировали предынсультное состояние и выписывали горы лекарств. Татьяна послушно принимала их, но ничего от этого не менялось, ей делалось только хуже и хуже. На девятый день после смерти Степана Егоровича у нее пропала речь, Татьяна сделалась вялой, апатичной, безразличной ко всему, перестала узнавать близких. А ровно на сороковой день заснула рано вечером и утром уже не проснулась. Верная жена, всю жизнь следовавшая за мужем, она отправилась за ним и на тот свет. Так и оказались на Новодевичьем кладбище рядом две могилы Назаровых: Степана и Татьяны.

С тех пор как Андрей ушел в армию, Илья все реже стал бывать дома, в присутственные дни задерживался на работе допоздна, в неприсутственные и даже выходные пропадал в библиотеках. Он говорил, что работает над докторской диссертацией, но Оля сомневалась в его искренности и делилась своими подозрениями с матерью и Катериной. А что, если обманывает? Что, если завел другую – помоложе, покрасивее? Мама и домработница в ответ уверяли ее, что она ошибается и нечего себе придумывать всякие ужасы. Просто Илья таким образом пытается справиться с тревогой за сына – вот и уходит с головой в работу.

Оля приходила домой не поздно, но всегда какая-то вымотанная, нервная, потерянная. Она переживала из-за старшего сына, воюющего в Афгане, и все еще не могла оправиться после смерти обоих родителей. Антон понимал ее, чувствовал волнение матери, боль ее потери. Но совершенно не знал, что ей сказать, чем утешить, как помочь. Антон привык воспринимать родителей как людей сильных, знающих ответ на любой вопрос и способных решить любую проблему. Видеть растерянность матери и отца было невыносимо – словно земля уходила из-под ног. Антон был очень зависим от своего окружения и куда острее воспринимал малейшие изменения, которые происходили в жизни родных. Он написал бы музыку, которая сразу бы вернула матери душевный покой, но музыка не писалась, и это Антона очень пугало. «Если я не буду писать музыку, кому я буду нужен, чем оправдаю то, что появился на свет, что живу – вот такой странный?» – думал Антон.

Конечно, две смерти подряд стали ударом для всей семьи. Но, пожалуй, тяжелее всех перенесла потерю Катерина, помощница по хозяйству, верой и правдой служившая Назаровым больше сорока лет. Она сама была уже немолодой женщиной, за семьдесят, здоровье ее резко пошатнулось, и Оля с Ильей, посовещавшись, постарались как можно более деликатно отправить ее на покой. Для самой Кати это, конечно, стало облегчением, все же в таком возрасте уже тяжело вести хозяйство в большой семье. Но вот об Антоне никто в тот момент не подумал – и совершенно зря. Бойкая татарка Роза, занявшая освободившееся место домработницы, не стала для него близким человеком, да и совсем не стремилась к этому. Она все время торопилась к собственной немаленькой семье и норовила как можно быстрее переделать все дела и убежать, так что Антоша теперь на целые дни оставался совершенно один. Когда папа и мама уходили на работу, он уходил к себе за шкаф и часами стоял там, прижавшись лбом к его задней стенке, и думал, думал, думал… Места за шкафом, чтобы сесть на пол, как в детстве, уже не хватало, однако это не мешало Антону проводить в своем убежище по несколько часов. Его мир разделился пополам. За шкафом оказалось безопасной зоной, это были его владения, куда не могло проникнуть никакое зло. Все остальное пространство сделалось враждебным. Внешний мир неожиданно оказался настолько жесток, что отнял у него дорогих сердцу людей. Бабушку и дедушку он забрал навсегда – но, по крайней мере, Андрея должен был через некоторое время вернуть. Антон расчертил лист ватмана на ровные клетки, написал на них, сколько дней осталось, по его мнению, до возвращения брата, и каждое утро вычеркивал очередную клетку.

Родители тоже считали недели до возвращения старшего сына.

– О, господи… – говорила Ольга, с тоской глядя на календарь. – Уж скорей бы… Я, кажется, за это время лет на двадцать постарела. И понесло же его в этот проклятый Афганистан!..

Илья отмалчивался. У него начался в жизни очень непростой период. Он стал главным в семье – но никак не мог понять, рад ли он этой роли и вообще, нужна ли ему семья. Много лет он жил на положении примака, что не могло не задевать его – даже несмотря на хорошее отношение родителей Ольги. Степан Егорович симпатизировал зятю, но не особенно прислушивался к его мнению, для Татьяны Сергеевны и Оли главным авторитетом всегда был Назаров, а не Илья. Из-за этого Илья чувствовал себя в семье не очень уютно. Недомужчиной, слово которого никогда не считалось главным. Будучи человеком скрытным, он не показывал никому, что творится у него в душе, никогда не заговаривал на эту тему с Олей, а просто несколько отстранился от семьи, предоставив жене и тестю с тещей заниматься детьми и решать вопросы, на которые сам, как чувствовал, повлиять не мог. Это, конечно, задевало его самолюбие, – но Илья уговаривал себя, что так гораздо спокойнее. Он знал, на что шел, когда женился на дочке генерала. Иначе и быть не могло.

Так что Илья четко придерживался выбранной линии поведения до тех пор, пока Андрей со свойственным его возрасту юношеским максимализмом не надумал отправиться в Афганистан. Илья, разумеется, был категорически против этого, но посчитал, что изменить все равно ничего не сможет. Надо было вмешиваться раньше, когда тесть сызмальства поощрял желание внука стать военным… Если бы Илья имел больше влияния на семью, он смог бы вовремя переключить внимание Андрея, заинтересовать наукой или искусством. Но Ольга чуть что, при любом разногласии, становилась на сторону отца. Так было и в этот раз. Временами Илья чувствовал, как внутри закипает бессильная злоба – не только на покойного тестя, но и на себя. В эти минуты он ругал себя за то, что оказался слабаком, смирился с ситуацией, уступал тестю в решении важных вопросов, позволил сыну совершить его глупое геройство… Одна радость – до приказа о демобилизации оставалось недолго. Последнее время письма от Андрея приходят реже, но они все же приходили. А значит, старший сын жив, здоров и, есть надежда, скоро будет дома.

И вот наконец-то радостная весть – в газете «Красная звезда» опубликовали приказ министра обороны СССР о демобилизации. А спустя некоторое время пришло письмо от Андрея, где тот сообщал, что надеется быть дома к ноябрьским праздникам.

– Ну, слава тебе господи… – выдохнула Ольга, пробежав глазами размашистые строки на листке в линейку.

– Сплюнь, Оля! – тут же предупредила Катерина. Это она принесла письмо – хоть уже и не работала у Рябовых, но по многолетней привычке все равно сама брала по утрам их почту из ящика. – Сплюнь три раза! И о дерево постучи!

Однако магический ритуал не помог…

К приезду Андрея готовились больше и тщательнее, чем к приему на высшем дипломатическом уровне какой-нибудь коронованной особы. Ольга, воспользовавшись папиными связями, достала всевозможных деликатесов и несколько раз сама и вместе с Ильей ездила на Центральный и на Тишинский рынки за фруктами, свежими овощами, хорошим мясом. Большой двухкамерный холодильник был постоянно забит под завязку – неизвестно же, в какой день вернется Андрюша, так надо, чтобы все было готово к его появлению. Мальчик же наверняка голодный приедет, неизвестно, чем их там кормили…

По приказу хозяйки домработница Роза накрахмалила скатерть, почистила столовое серебро, ополоснула от пыли праздничный немецкий сервиз «Мадонна» и лучшие бокалы – темно-синие, кобальтового стекла, годами дремавшие в одной из горок. В квартире навели идеальную чистоту.

– Приедет, наверное, сразу жениться захочет, – говорила Оля, отгибая угол одеяла на кровати Андрея и придирчиво осматривая свежее постельное белье. – Они все после армии женятся, и большинство – как тот первый блин, комом…

– Ну, ничего, это мы переживем, – отвечал Илья. – Знаешь, Оля, хотел тебе сказать…

Но жена, захлопотавшись, его даже не слушала.

– Роза! – кричала она. – Смените белье на постели Андрея. Я передумала, мне этот комплект не нравится. Возьмите тот индийский, с синим и золотым узором!

Ноябрьские праздники приблизились, настали, миновали… Однако Андрей все не появлялся и известий от него не было. Родные сначала встревожились, потом заволновались, затем и вовсе потеряли покой. Наконец, Ольга, измучившись в ожидании, снова обратилась к сослуживцам отца, чтобы ей помогли поскорее навести справки. И тогда в дом пришла страшная весть…

Выяснилось, что колонна грузовиков, в которых безоружные дембеля ехали в Кандагарский аэропорт, наткнулась на засаду душманов. Часть машин осталась невредима, но некоторые попали под обстрел. В том числе и тот грузовик, в котором ехал старший сержант Андрей Рябов. Цинковый гроб, запаянный, без окна, доставили грузом через неделю. Его поставили в гостиной, на то же самое место, где еще так недавно стояли, сменив один другого, сначала гроб Степана Егоровича, а потом Татьяны Сергеевны.

Когда сообщили о смерти брата, шестнадцатилетний Антон впал в состояние, близкое к прострации. Он просто отказался верить в происходящее. Чтобы не видеть белое, как мел, лицо отца, не слышать, как мать днем и ночью не просто плачет, а воет над запаянным гробом, точно раненый зверь, Антон прятался за шкафом и просиживал там долгие часы. Ему там было уже тесно, не повернуться, но он так и стоял, почти не шевелясь, прижавшись к стене и упершись лбом в стенку шкафа. Стоял и уговаривал себя, что все неправда, просто дурной сон, который надо переждать. Вот он проснется – и все будет по-прежнему. Дома будут и Андрей, и дедушка, и бабушка, они снова соберутся за большим столом, будут пить чай, разговаривать, смеяться – и все будут счастливы… Но проснуться, увы, никак не получалось.

Когда людей постигает общее горе, лишь у немногих получается объединиться и выстоять, поддерживая друг друга. Большинство людей несчастье, к сожалению, разъединяет, а порой и делает врагами. Именно так случилось с Ильей и Ольгой. Дня два они почти не разговаривали друг с другом, каждый пытался сам справиться со своей болью и настолько был этим занят, что не замечал ничего вокруг. А потом вдруг Илья вышел из ступора и сорвался. Резким движением он сбросил со стены портрет Степана Егоровича, который Ольга после смерти отца повесила в гостиной, и принялся топтать ногами, давя в мелкую крошку стекло, точно первый осенний лед. Илья кричал, что ненавидит Назарова, что всегда его ненавидел, что он один виноват в смерти Андрея. Что, если бы Назаров с детства не поддерживал в нем идею стать военным, Андрей увлекся бы чем-то другим и вырос бы нормальным человеком, поступил бы в вуз, как все дети, и сейчас был бы жив…

И Ольга, которая сама была на пределе, тоже начала кричать в ответ, что не надо все валить на отца, что тот, конечно, не остановил вовремя Андрея, хотя мог бы это сделать, но, по крайней мере, всю жизнь был настоящим мужчиной, а не тряпкой, как он, Илья, который вообще ни на что не способен, не принял в жизни ни одного решения, не совершил ни одного хоть сколько-нибудь значимого поступка и даже докторскую не смог защитить. Про докторскую это был удар ниже пояса, потому что сама Ольга свою докторскую защитила несколько лет назад, а у Ильи это все никак не получалось, слишком много было проблем и препятствий.

В пылу жаркой безобразной ссоры, пытаясь выплеснуть друг на друга накопившийся в душе мрак и таким образом хоть как-то защитится от ужасной боли, которую оба испытывали, они даже не подумали о младшем сыне. Ни Илье, ни Ольге даже в голову не пришло, что спрятавшийся за шкафом Антон слушает их, буквально онемев от ужаса. До этого он еще никогда, ни разу в жизни не видел, чтобы его любимые, обожаемые родители вели себя вот так . Конечно, случалось, что мама с папой ссорились, без этого ни в одной, даже самой дружной, семье не обходится. Но это никогда не происходило на глазах у детей – родители всегда выясняли отношения без свидетелей. Иногда домашние видели, что поссорившиеся не разговаривают друг с другом или общаются слишком сухо. Но чтобы подобный скандал… Антон крепко зажмурился и изо всех сил зажал ладонями уши, но громкие голоса родителей все равно пробивались через этот непрочный заслон.

В конце концов Ольга вылетела из гостиной, хлопнув дверью с такой силой, что в окнах зазвенели стекла. Через минуту столь же сильно хлопнула входная дверь – Ольга выбежала из квартиры. А Илья поплелся на кухню, где в шкафчике стояла бутылка коньяка. Сейчас он выпьет, расслабится – и ему станет легче, отпустит, наконец, эта щемящая боль в груди, сжимающая сердце, будто тисками…

Он кое-как добрел до кухни, достал коньяк. Искать рюмку не стал, плеснул просто в чашку. Выпил одним глотком, потянулся налить снова, но не сумел. Бутылка выпала из рук, упала на пол, и коньяк медленно начал разливаться по полу. Илья хотел опуститься на табурет, но не сумел, и он неуклюже, тяжело сполз на пол. Вызвать «Скорую» было некому. Дома оставался только Антон, который беззвучно плакал, спрятавшись за шкафом.



После отъезда Марии Вилен еще какое-то время не решался позвонить Тамаре. Пока они встречались втроем, беседовали, вспоминали былое, пока он слушал рассказы женщин о семье Назаровых, все было хорошо. Он начал забывать об одиночестве, начал чувствовать себя почти счастливым. Отчего? Всего лишь оттого, что были люди, с которыми можно было разговаривать не по делам бизнеса, не обсуждать политику или цены, а общаться просто так – для души? Хотя нет, конечно, дело не только в этом. С Тамарой и Марией он вновь почувствовал себя галантным кавалером, мужчиной, который может быть интересен, может нравиться… Это было очень приятное чувство. Однако встречи втроем и ухаживание за двумя дамами – это совсем не то, что свидание с глазу на глаз. Пока женщин было две, Меркулов словно не был ничем обязан ни одной из них – разве что поровну уделял вежливое внимание каждой. Но теперь, когда осталась одна Тамара, их встречи стали уже не просто встречами, а свиданиями. И это сильно смущало Вилена. Тамара была ему симпатична, но он не был уверен в том, что готов завязать с ней длительные и серьезные отношения. Меж тем, думал он, одинокая женщина, скорее всего, только этого и ждет… Может, лучше под предлогом отъезда Марии прекратить с ней встречаться? Это, по крайней мере, убережет ее от дальнейших разочарований, которые и в их годы точно так же нелегко переносить, как в юности…

Вилен уже почти принял это решение. Однако вскоре снова заколебался. Правильно ли он поступит, если исчезнет из жизни Тамары вот так – даже безо всяких объяснений? Некрасиво получится… Да ему и самому жаль потерять все то, что давало их общение. С каждым днем Вилен все сильнее ощущал, насколько ему не хватает их встреч. В конце концов он решил, что увидеться еще раз просто необходимо. Поговорить, может быть, объясниться, дать понять, почему они не смогут больше видеться. Так будет более правильно, более честно, в конце концов.

Он собрался позвонить Тамаре ближе к выходным, но та его опередила. В один из вечеров на экране мобильного высветилось ее имя, и знакомый голос в трубке проговорил:

– Вилен, я что-то забеспокоилась, с вами все в порядке? Вы так надолго пропали… Уж не заболели ли, не дай бог?

Конечно, это могло быть просто женской уловкой – но, уже неплохо зная Тамару, Меркулов понял, что она не хитрит. Она действительно тревожилась о нем. И от этого стало как-то теплее на душе. Когда ты кому-то дорог, жизнь всегда окрашена яркими красками.

– Простите великодушно, Тамарочка, – искренне покаялся он. – Заработался, совсем забыл друзей… Обещаю исправиться в самое ближайшее время. Как насчет загородной прогулки? Вроде бы на ближайшую неделю обещали хорошую погоду.

Погода их не подвела, и на другой же день Вилен повез Тамару в усадьбу Архангельское, где оба не были много лет. Они осмотрели музей, порадовались, что его поддерживают в хорошем состоянии, как в былые времена, после чего отправились гулять по парку. И, проходя по увитой плющом галерее, Меркулов поведал своей спутнице, что узнал от Марии продолжение истории семьи Назаровых.

– Никак не ожидал, что события примут столь трагический оборот, – поделился он. – Четыре смерти почти подряд… Дальше, надеюсь, все уже было не так плохо?

Тамара покачала головой:

– Дальше все было еще хуже… – без особой охоты отвечала она. – Честно признаться, мне бы не хотелось об этом даже вспоминать… Но раз уж мы с вами начали, нужно довести повествование до конца. И, чтобы вы лучше все себе представили, я расскажу еще про одного, очень важного персонажа этой истории. Я не очень хорошо была знакома с этой женщиной, так что, наверное, больше додумала, когда пыталась ее понять… Впрочем, слушайте, а выводы сделаете сами.

Глава восьмая

Невидимые миру слезы

В церкви тихий торжественный полумрак, пахнет воском и ладаном, каждый осторожный шаг гулким эхом отдается под высокими сводами. И немноголюдно, как всегда в будний день. В праздники тут, конечно, набивалось полно народу – не так уж много в застойные времена было в Серпухове и его окрестностях действующих церквей. У советской власти вообще складывались очень сложные отношения с религией. С одной стороны, власти понимали, что совсем без «опиума» народ оставлять нельзя, и стремились строго контролировать все, связанное с церковью, так что некоторые священники, которым удалось хорошо зарекомендовать себя, в том числе и по партийной линии, устраивались очень даже неплохо. Однако официально религию не жаловали, храмы сносили или использовали не по назначению, отдавали в лучшем случае музеям, а в худшем – под склады, клубы и тому подобное применение, не имеющее никакого отношения к христианству. Вера в Бога и соблюдение православных традиций официально не поощрялись и даже осуждались. Вплоть до того, что в некоторых городах у храмов в большие праздники дежурили дружинники, вглядываясь в лица прихожан, выискивая и записывая фамилии граждан, чья молодость никак не оправдывала потребности в молитвах. Последующий сценарий предугадать несложно: сообщали на работу, в комсомольскую организацию или в «первый отдел», для начала вызывали на беседу и предупреждали , но второй раз было лучше не попадаться. Неудивительно, что в застойные годы в интеллигентской среде стало модным приобщаться к религии, в том числе и православной. Читали Библию, венчались в церкви, крестили детей, крестились сами, уже в сознательном возрасте, заводили дома иконы, носили нательный крест, ходили к исповеди и причастию, чтили религиозные праздники и гордились этим почти как диссидентством.

Зоя Рябова в диссиденты не рвалась, однако в церковь ходила регулярно. Для нее это не было ни актом бунтарства, ни данью моде, но не было и проявлением веры – к истинно верующим Зоя уж точно не относилась. Как многие несчастные люди, она искала помощи и не от хорошей жизни входила под сумрачные своды в клубах терпкого ладана у потемневших икон. Покупала свечки на входе, писала записки о здравии рабов Божьих Ильи и Зои и еще одну – об упокоении раба Божьего Всеволода. Здоровье требовалось ей и ее брату, а Всеволод был Зоиным начальником и вполне себе живым.

Одну свечку – ту, которая за упокой, – Зоя ставила недалеко от входа в храм, в притворе, где по традиции место было не столь святое. Те, кто не был крещен, кто потерял связь с церковью из-за сильных грехов и отбывал епитимью, или те, кто по какой-либо иной причине считает себя нечистым и недостойным зайти в более освященное отделение, молятся именно здесь. Иногда церковные притворы украшаются фресками с изображением демонов, чертей, грозных ангелов, загробных мытарств и Страшного суда. Неудивительно, что многочисленные ворожки, самопровозглашенные ведьмы и прочие псевдоэкстрасенсы воспринимают притвор как место с «отрицательной энергией», часто советуя доверчивым клиентам совершать именно там всевозможные обрядовые действия – начиная с избавления от сглаза и заканчивая наведением порчи.

Зоя ставила свечку подальше от икон, ближе к строгому лику ангела возмездия, ввергавшего осужденные души в огненное озеро. Так ей посоветовала делать потомственная ведьма Акулина, выслушав о бедах и запросив за свои советы весьма нескромный гонорар. Зоя не поскупилась и впоследствии не пожалела. Что-то помогло, то ли колдовская сила Акулины, то ли молитвы, но ситуация начала изменяться к лучшему. Мало-помалу, месяц за месяцем Зоя все меньше плакала по ночам. Но тем невыносимее были бессонные часы ночного мрака и холода одиночества, которые ей все еще приходилось переживать.

Думала ли она, что делает нечто запретное, что может привести в ее жизнь разрушительные силы, с которыми она не сможет справиться? Понимала ли, что совершает грех, способный погубить ее собственную душу? Нет, вряд ли Зоя думала о душе и о последствиях своих действий. Ей казалось, что в ее ситуации цель оправдывает любые средства. Она была доведена до отчаянья, загнана в угол и хваталась за малейшую возможность прервать мучительную цепь страдания, которой казалась ей ее жизнь. Прервать, пока она еще относительно молода и сможет успеть, сможет еще ощутить положенную всем рожденным на земле радость.

Иногда бессилие толкает на безумные поступки…

«Упокойную» свечку она ставила не просто, а вверх тормашками, отщипнув ногтями кусочек воска и высвободив фитиль. И, конечно же, старалась, чтобы никто не заметил ее манипуляций. Зоя не ждала, пока подношение догорит, доверяя свои мрачные пожелания в адрес обидчика недоброму и проницательному взгляду строгого ангела. Она шла дальше, в центральную часть храма, к иконе Пресвятой Богородицы, где зажигала вторую свечку. Поставить ее в подсвечник у образа иногда оказывалось непростой задачей – не находилось свободных ячеек. Слишком много людей приходило к изображению Девы, отдающей миру свое Божественное Дитя, просить о помощи и утешении. Иногда, чтобы освободить место для своей свечи, кто-то из особо нетерпеливых прихожан гасил едва догоревшие до половины чужие свечи и убирал в стоящую рядом на полу коробочку для огарков. Однако Зоя считала, что так делать нельзя, как-то некрасиво. И, если не было места, обертывала свою свечку носовым платком и держала ее в руках, пока пламя не оплавляло темно-желтый воск настолько, что терпеть жар становилось уже невозможно.

Пока горела свечка, Зоя шепотом молилась – не каноническим текстом «Богородицы», а собственной молитвой, в которой часто звучали слова «Неупиваемая чаша». Об иконе с таким названием Зоя слышала еще в детстве, от бабки, что был у них в городе такой чудотворный образ, помогавший излечиться от пьянства, – да сгинул бесследно в смутные времена революции.

У Зои не было родственников, страдающих от алкоголизма, и понятие чаши она трактовала метафорически. Чаша – это то, что суждено испить. И Зоя жаждала всей душой, чтобы горькое питье, которым жизнь наполнила уготовленную ей чашу, поскорее закончилось. Либо вовсе исчезло, хоть бы даже перейдя кому-то другому. Пусть он, другой, пьет и страдает, а Зоя, наконец, вздохнет спокойно. Сколько в мире счастливых людей, счастливых семей! Им бы всем отхлебнуть по глотку из чаши тех, чьи дни насквозь пронизаны мукой и безнадежной тоской! Небось эти люди и не заметили бы промелькнувших теней печали на безоблачном небе своей так удачно сложившейся судьбы. Зато насколько легче было бы страдальцам…

– Ты же взял на себя грехи мира, – шептала Зоя младенцу, сидевшему на руках Богоматери. – Чего тебе стоит взять на себя и мои? Может быть, я тогда по-настоящему верила бы в тебя и не грешила. Я не могу, не хочу больше страдать! Это ужасно несправедливо, что вся моя жизнь наполнена страданием. За что мне это? Говорят, ты страдал за весь мир, но ты, наверное, знал, что делал. В любом случае ты сам решал свою судьбу. И даже ты в какой-то момент не выдержал, просил, чтобы Чаша тебя обошла. А я – я просто женщина… Не мужчина и вовсе не божественного происхождения. Пусть минует меня эта Чаша страдания. Дай мне испить из Чаши радости. Я просто хочу быть счастливой. Неужели я хочу невозможного? Неужели твой Отец создал людей для мучений?

Так Зоя жаловалась почти каждую неделю – как особенно допечет, так и бежала в церковь. Она готова была поверить во все, что хоть как-то могло ей помочь и сделать ее жизнь хоть чуть-чуть легче и счастливее.

Ей было всего двенадцать, когда мать умерла родами, произведя на свет братика Илюшку. В те годы Зоя, как все девчонки и мальчишки, да как и все взрослые, хотела только одного – чтобы не было войны. Тогда всем казалось, что, как только отгремят бои, сразу же настанет совсем другая жизнь: мирная, спокойная, сытая. Но куда там! Смерть матери перечеркнула все.

Жили они в бараке на окраине Серпухова – без водопровода, с печкой, керосинкой и холодным туалетом в двадцати шести шагах от крыльца. И в дождь проливной, и в стужу лютую, и в грязь, и в гололед, и днем, и ночью – двадцать шесть шагов. А в доме всегда холодно, дров не напасешься…

Зоя с братом остались на руках у бабки, которая сама к тому времени была уже очень слаба здоровьем и начала выживать из ума. Ясное дело, что почти все заботы по хозяйству, включая уход за младенцем, легли на хрупкие плечи девочки. С тех пор она день-деньской крутилась как белка в колесе – то дров нарубить, то воды натаскать, то печь растопить, то белье постирать, то еды хоть какой состряпать, то огород прополоть, то братца покачать… К маленькому Илюше она привязалась с первых дней его жизни, души в нем не чаяла, уж такой был хороший ребенок – тихий, послушный, ласковый. Бывало, она сядет на крыльце да расплачется от усталости и бессилия, а он приковыляет на кривеньких своих ножках, обнимет за шею тоненькими ручонками и лепечет: «Соя, Соя, не пачь…» Вроде как и легче становится.

Зое еще не исполнилось восемнадцати, когда бабка умерла, но это обернулось только к лучшему, все равно к тому времени помощи от нее уже было никакой, одна обуза. Зоя закончила восьмилетку, училась в училище, когда соседка предложила устроить ее на работу, да не на какую-нибудь, а секретаршей к самому директору бумажной фабрики. Услышав об этом, Зоя даже поверить своему счастью не могла, все боялась, что ее не возьмут – без образования, сразу после школы, полную неумеху… До этого-то она только подрабатывала при случае, все больше уборщицей. А тут – настоящая работа.

Придя первый раз на встречу с будущим начальником, Зоя так боялась, что не осмеливалась даже взглянуть в его сторону, стояла опустив глаза в пол, краснела, еле находила в себе силы отвечать на вопросы. Да и как тут было не испугаться, когда перед ней настоящий директор – важный, толстый, высокий, представительный, с блестящей лысиной и таким вот громким и грозным начальственным голосом? То, что директор согласился взять ее к себе, показалось настоящим подарком судьбы. Зоя без сожаления бросила училище и оформилась на фабрику.

Зарплата секретарю полагалась копеечная, но Зоя была рада и этому – лучше мало, чем ничего. На государственное пособие по потере кормильца да крошечную стипендию в училище было не прожить. Раньше-то хоть бабкина пенсия как-то помогала, а теперь и ее не стало. Неудивительно, что Зоя была согласна на любую работу и на любые условия. По крайней мере, ей так казалось… вначале.

Ее директор, Всеволод, не любил тратить время зря. Все, что полагалось ему по статусу, предпочитал брать без церемоний. Личная секретарша была показателем статуса, и с ней директор бумажной фабрики миндальничать не стал. На второй же день, ближе к вечеру, позвал к себе в кабинет и приказал раздеться. И Зоя разделась без всяких возражений, хотя такое произошло в ее жизни впервые. До этого ей было просто не до романов с парнями – какие уж тут романы, когда у тебя на руках ребенок да старая бабка. Так что сорокадвухлетний толстый и лысый начальник стал ее первым мужчиной. И на долгое время – единственным.

Какое-то время – очень недолго – Зоя чувствовала себя почти счастливой. Первый и последний раз в жизни. Тогда казалось – наконец-то все понемногу начинает налаживаться. У нее была непыльная работа – уж всяко чай подавать, чашки мыть водопроводной водой да на телефонные звонки отвечать куда проще, чем рубить дрова или сажать картошку. Больше Зоя особо ничего и не делала, даже на пишущей машинке не печатала почти, потому что не умела, каждую буковку искала по несколько минут. Так что времени свободного на работе у нее было навалом, успевала и журналы почитывать, и с девочками из машбюро и бухгалтерии поболтать, и носки связать братику. И зарплату получала исправно, не бог весть какую, но на нее можно и питаться не впроголодь, и даже кое-что из одежды прикупить, если постараться. По хозяйству тоже стало чуть легче, потому что Зоя наловчилась не готовить, а покупать еду в фабричной столовой и в буфете, выходило и дешевле, и проще. Дома оставалось только разогреть – это брат уже и сам мог и посуду всегда мыл, без напоминаний. Илья рос умничкой, вот-вот должен был в школу пойти. И дальше, надеялась Зоя, будет только лучше и легче. А приставания директора… Что ж, это придется потерпеть. Хотя и очень противно, конечно. По наивности своей она тогда думала, что положение любовницы директора фабрики даст ей какие-то привилегии. Хорошее отношение начальства, премии, подарки, помощь деньгами… А может, если очень повезет, директор расщедрится и похлопочет, чтобы они с Илюшей получили квартиру или хотя бы комнату в коммуналке.

Всеволод при любой возможности ее нагибал. Запрет, бывало, кабинет, переложит ее через стол и долбит, долбит… И плевать ему на то, что ей противно и очень больно – больно так, что потом еще несколько дней в туалет не сходить. Главное, что ему это доставляло жуткое удовольствие. А она потом сидит у себя за столом и втихаря листочками слезы подтирает. Не то что пожаловаться, даже рассказать никому нельзя – тут же с работы вылетишь. А то еще и чего хуже. Как Всеволод однажды ей по пьяни сказал: «Только пикни! Я на тебя такое спишу! Ты у меня за всю жизнь не отсидишь…» Это потом, уже много позже, Зоя поняла, что директор ее просто запугивал, не вышло бы у него ничего – какая у секретарши может быть материальная ответственность? Но тогда она была молоденькая дурочка, верила ему и боялась. И все еще надеялась, что как-нибудь Всеволод все же поможет ей и Илюше. Но с каждым годом ее надежды таяли, как дым. Директор и не собирался что-либо делать для Зои, он, скорее всего, и за человека-то ее не считал.

Будь Зоя ценным сотрудником или привлекательной девушкой, Всеволод, наверное, вел бы себя с ней иначе. Но тут он понимал – уйти ей от него некуда, никому она не нужна ни как работник, ни как женщина. Делать ничего не умеет, собой совсем не хороша – ширококостная, приземистая, фигура кубышкой, лицо самое заурядное. На такую никто не позарится. А тогда чего, спрашивается, с ней деликатничать?

Только потом уже, с годами, Зоя поняла, почему Всеволод так вел себя с ней – вымещал на своей секретарше все то зло и обиды, которые копились в нем самом. Тиран и гроза подчиненных на работе, дома он был типичным подкаблучником. Жена и особенно теща, дочь и супруга городского партийного босса, держали его в ежовых рукавицах. Только благодаря родителям жены Всеволоду, который сам как человек ровным счетом ничего собой не представлял, удалось сделать карьеру и стать директором фабрики. Дома его ни во что не ставили, помыкали им – а он приходил на работу и отыгрывался на безропотной Зое.

Конечно, он ни за что бы сам себе не признался, насколько они, директор и его секретарша, похожи – можно сказать, родственные души, товарищи по несчастью, жертвы бездушной судьбы. Ему доставляло удовольствие видеть Зоину затравленность – так же как он чувствовал свою собственную. Но в отличие от Зои Всеволод получал хорошую компенсацию за унижения, которые ему приходилось терпеть дома. Зоя же не имела ничего, кроме слез, бессонных ночей и постоянного, до тошноты, чувства омерзения по утрам от мысли, что она пойдет на работу и снова увидит начальника, а он снова будет над ней издеваться.

Пока работала на фабрике, Зоя ни разу никому не рассказала о том, что происходит между ней и начальником. Стыдно было признаться, что ей приходится такое сносить, да и знала – помочь ей некому. В лучшем случае общественное мнение испачкает ее гадливой жалостью, в худшем – заклеймит презрением. Ей бы найти мужа, защитника – ведь тогда она была еще молода, и, возможно, какой-нибудь не особенно требовательный парень из фабричных был бы рад даже видеть такую смирную и работящую девку женой, хозяйкой в своем доме, матерью его детей. Но грубость Всеволода разрушительно сказалась на ее женской природе. После всей боли и унижений, которые Зое приходилось терпеть чуть ли не ежедневно, ее тело противилось самой мысли о возможности близости с мужчиной. Запуганная, зажатая, Зоя смирялась с необходимостью принимать натиск Всеволода, но добровольно желать кого-то еще – это словно добровольно желать пыток. Не тех сладеньких пыток, вожделеемых мазохистом, – боли, меру которой можно контролировать, боли, причиняемой чутким партнером, не боли даже, а острых ощущений, которые доставляет звериная страсть с ее хищной, агрессивной нежностью… Для Зои тогда секс представлялся совсем иной пыткой, чем-то вроде того ужаса, что терпели узники в застенках гестапо.

Надо ли говорить, что униженное, забитое положение Зои повлияло и на ее отношение к людям. Она более или менее научилась скрывать свои чувства, но в глубине души ненавидела всех женщин, выглядевших мало-мальски счастливее ее, и отчаянно завидовала им. Мужчин она тоже ненавидела, но по другим причинам – в каждом из них ей виделся явный или скрытый насильник. Даже самые маленькие из них, которые возились в песочнице или смотрели из колясок глупыми глазенками, представлялись ей потенциальными агрессорами. И пусть сейчас они выглядели безобидно, но это обманчивое чувство. Отцы, братья, товарищи в школе и во дворе, армия, работа – все мужское общество позже воспитает их «как надо», приучит тиранить женщин, использовать их как им заблагорассудится.

Только один мужчина на земле не был включен в этот список. Одна-единственная радость в жизни Зои – брат, кровиночка. Илью она любила, да и как было не любить? Она его вынянчила, вырастила, столько сил вложила, пока он не подрос. Как она старалась дать ему все необходимое, чтоб чувствовал себя не хуже других…

Еще воспитательницы в садике стали говорить Зое, что ее брат – мальчик особенный, способный, смышленый не по годам, что им надо заниматься, чтобы не зарыть талант в землю. И старшая сестра из кожи вон лезла,


Закрыть ... [X]

Инкубационное яйцо: подводные камни бизнеса Как в фотошопе сделать кисть заострённой

Статус человек не дорожит тобой Статус человек не дорожит тобой Статус человек не дорожит тобой Статус человек не дорожит тобой Статус человек не дорожит тобой Статус человек не дорожит тобой Статус человек не дорожит тобой Статус человек не дорожит тобой