С кем отношения у екатерины варнавы

Иван Михайлович Концевич

Оптина Пустынь и её время


Оглавление
Введение
Глава 1. Определение понятия старчества
Глава 2. Распространение  «умнаго делания» на Руси
Глава 3. История Оптиной Пустыни. Архимандрит Моисей
Глава 4. Основание Скита Оптиной Пустыни. Игумен Антоний
Глава 5. Начало Оптинскаго Старчества. Иеросхимонах Лев
Глава 6. Митрополит Филарет Московский (1782–1867)
Глава 7. Старец иеросхимонах Макарий
Глава 8. И. В. Киреевский (1806–1856)
Глава 9. П. В. Киреевский — праведник в миру
Глава 10. Старец иеросхимонах Амвросий (1812–1891)
Глава 11. Константин Николаевич Леонтьев (1831–1891)
Глава 12. Старец иеросхимонах Иосиф
Глава 13. Старец иеросхимонах Анатолий (Зерцалов) (1824–1897)
Глава 14. Старец иеросхимонах Варсонофий
Глава 15. Старец Феодосий (+1920)
Глава 16. Старец Анатолий «Младший» (+1922)
Глава 17.Старец иеросхимонах Нектарий (+1928)
Глава 18. Ученики Оптинских Старцев. Епископ Иона Ханькоуский (1888—1925)
Глава 19. Оптина Пустынь и писатели ее посещавшие
Послесловие
Автор книги «Оптина Пустынь и ея время»

Введение

Вместе с христианством было перенесено на Русь и то духовное делание древних египетских пустынников, которое развивалось впоследствии среди монашества в Византийской Империи на протяжении более 1000 лет ея существования.

В XV столетии, когда Русь потеряла связь с Христианским Востоком, вследствии нашествия турок, это внутреннее делание было забыто. И когда в конце 18 века его возродил в Молдавии схиархимандрит Паисий Величковский, оно — это делание, многим показалось небывалым новшеством.

С момента его проникновения в Россию, Оптина Пустынь явилась главным средоточием этого подвига и связаннаго с ним старчества.

В Оптиной оно передавалось около 100 лет из поколения в поколение и прервалось только с разгромом этого монастыря большевиками.

Этой теме я посвятил всю свою жизнь.

Когда в Духовной Академии мне предстоял выбор темы для кандидатскаго сочинения, я хотел писать об Оптиной Пустыни и ея старцах. Для кандидатскаго сочинения необходимо изучить всю литературу, касающуюся данной темы.

При изучении ея я увидел, что вопрос о сущности старчества совершенно неосвещен в богословской науке. Мало того, встречались неправильныя и противоречивыя мнения.

Не было даже определения понятия старчества. Поэтому я начал с самаго начала: с объяснения духовнаго делания и его возникновения в истории, а в частности и в духовной жизни нашего народа, так как духовная жизнь народа связана с духовной жизнью монашества.

Плодом этого явилась моя книга «Стяжание Духа Святаго в путях древней Руси».

В ней выражено Православное миросозерцание с исторической перспективой. Но эта книга только служит введением к главной теме.

Глава 1. Определение понятия старчества

Достигайте любви, ревнуйте о дарах духовных, особенно же о том, чтобы пророчествовать. А кто пророчествует, тот говорит людям в назидание, увещание и утешение. (1 Кор. XIV, 1, 3).


Апостол Павел, независимо от иерархии, перечисляет три служения в Церкви: апостольское, пророческое и учительское.

Непосредственно за апостолами стоят пророки (Еф. IV, 11; 1 Кор. XII, 28). Их служение состоит, главным образом, в назидании, увещании, и утешении (1 Кор. XIV, 1, 3). С этой именно целью, а также для указания, или предостережения, пророками предсказываются будущия события.

Чрез пророка непосредственно открывается воля Божия, а потому авторитет его безграничен.

Пророческое служение — особый благодатный дар, дар Духа Святаго (харизма). Пророк обладает особым духовным зрением — прозорливостью. Для него как бы раздвигаются границы пространства и времени, своим духовным взором он видит не только совершающаяся события, но и грядущия, видит их духовный смысл, видит душу человека, его прошлое и будущее.

Такое высокое призвание не может не быть сопряжено с высоким нравственным уровнем, с чистотою сердца, с личной святостью.

Святость жизни и требовалась от пророка с первых времен христианства: «Он должен иметь «нрав Господа». От нрава может быть познан лжепророк и (истинный) пророк», говорит древнейший памятник II–го века — «Учение Двенадцати Апостолов» (Дидахи).[ К. Попов. «Учение Двенадцати Апостолов». Киев, 1884 г., стр. 21 и 36. Проф. К. Попов, написавший об этом памятнике специальное изследование, относит его к концу 1–го века. Следовательно, еще жив был тогда ап. Иоанн Богослов, а, м. б. и другие апостолы. Благодаря этому памятнику, мы узнаем многое из жизни первохристианской Церкви. Пять лет искал я оформить понятие о старчестве, т. к. в нашей современной богословской литературе его нет. И вот ответ на свое искание я нашел, хотя и под другим именем — не под именем старчества — в самом древнем христианском памятнике: «Учение 12–ти апостолов»].

Служения, перечисленные Апостолом Павлом, сохранялись в Церкви во все времена. Апостольское, пророческое и учительское служения, являясь самостоятельными, могут совмещаться с саном епископа, или пресвитера.

Пророческое служение, связанное с личной святостью, процветало с подъёмом жизни Церкви и оскудевало в упадочные периоды. Ярче всего оно проявляется в монастырском старчестве.

Влияние старчества далеко распространялось за пределами стен монастыря. Старцы окормляли не только иноков, но и мирян. Обладая даром прозорливости, они всех назидали, увещевали и утешали (1 Кор. XIV, 1,3), исцеляли от болезней духовных и телесных. Предостерегали от опасностей, указывали путь жизни, открывая волю Божию.

Представляя собою прямое продолжение пророческаго служения, старчество с этим именем и в этой форме появляется лишь в IV веке, вместе с возникновением монашества, как руководящее в нем начало.

Благодатное старчество есть одно из высочайших достижений духовной жизни Церкви, это ея цвет, это венец духовных подвигов, плод безмолвия и Богосозерцания.

Оно органически связано с иноческим внутренним подвигом, имеющим цель достижения безстрастия, а потому и возникает одновременно с монашеством на заре христианства.

Но в беге времен старчество процветает местами, достигая апогея своего развития, потом ослабевает, приходит в упадок и даже совсем забывается, чтобы, может быть, снова возродиться, подобно волнообразной кривой, то вздымающейся, то падающей и снова возстающей. Так забыто оно было и в России ко времени Паисия Величковскаго (18–й век). Он возродил старчество, которое и стало процветать у нас во многих местах.

И, хотя это было возрождением древней традиции той же России, но для большинства казалось малопонятным новшеством.

Прот. Сергий Четвериков («Из ист. русскаго старчества», «Путь», № 3,1927 г.), писавший о старцах, говорит, что в нашем дореволюционном прошлом русское монастырское старчество мало было изучено и недостаточно оценено русским обществом.

Последнее имело смутное представление о старчестве. Даже наша молодая богословская наука не успела разработать этого вопроса. Так: «Вопрос о старчестве в древнерусских монастырях совершенно не затронут в научной литературе. Судя по житиям, оно было общераспространено», говорит профессор Серебрянский.

(«Древне-рус. Дух». Смирнова, стр. 26, сноска 5. Москва, 1913)

Также и церковная иерархия нередко становилась в тупик перед этим явлением. Отсюда частыя гонения, которым подвергались старцы: Преп. Серафим Саровский, о.Варнава Гефсиманский, Оптинские: о.Леонид, о.Амвросий, а на нашей памяти о.Варсонофий.

Эта последняя история гонения на выдающагося старца о.Варсонофия настолько характерна, что на ней остановимся несколько подробнее. В 1911 году, по ложному на него доносу гр. Игнатьевой, религиозно-политический салон которой в Петербурга имел вес, а также по доносу горсти монахов, изгнанных о.Варсонофием совместно с о.Ксенофонтом, оптинским настоятелем, из монастыря за бунтарство, Св. Синодом было назначено следствие. Туда был послан Еп. Серафим Чичагов — автор известной «Дивеевской Летописи» и впоследствии Архиепископ Тверский и Митрополит Петербургский. Последний, не произведя никакого разследования, сразу же стал на сторону бунтарей, водворил их обратно в Оптину, сменил отца Варсонофия и перевел его в Старо–Голутвенский монастырь. Подымался даже вопрос о закрытии скита и уничтожении старчества. Потрясенный этим разгромом, скончался вскоре настоятель Оптиной о. Ксенофонт, а через год — 4–го апр. 1912 г. о. Варсонофий. Об этом событии вскользь упоминает о. Василий Шустин («Из личных Воспоминаний». Белая Церковь, 1929 г. стр. 40.), но более подробно эта история будет разсказана в жизнеописании о.Варсонофия в 3–й части нашего труда со слов еще живых свидетелей этого события.

Конечно, далеко не все иерархи гнали старчество. Так, например, ему в свое время покровительствовали такие выдающиеся святители, как митр. Гавриил (1801) или оба Филарета — Московский и Киевский, которые сами были подвижниками и аскетами.

Но если непонимание старчества вызывало его гонение, то это непонимание было причиной и обратнаго явления, когда доверчиво принимались всякие проходимцы, самозванцы, или самопрельщенные, которые выдавали себя за старцев, но ничего общаго с ними не имели.

Такое невежество и легкомыслие общества приносило вред не только потому, что подрывало веру и уважение к этому имени, но было и гибельно, т. к. причиняло духовную смуту, и даже разложение в политической жизни страны.

Отметим еще одно явление псевдо-старчества, которое мы можем наблюдать  и в современной действительности: современное духовничество, как мы вскоре увидим, родилось из древняго монастырскаго старчества и является его вторичной формой. Благодаря родственности этих двух явлений, духовничества и старчества, у малоопытных священников, знакомых с аскетической литературой только теоретически, всегда может возникнуть соблазн «превышения власти» — перехода грани духовничества, чтобы старчествовать, — в то время как они даже понятия не имеют в чем сущность истиннаго старчества. Это «младо–старчество» (по одному меткому выражению), вносит разлад в окружающую жизнь. Оно таит опасность причинить и непоправимый вред душе опекаемаго. Известны случаи даже самоубийства, как результат такого повреждения. От иноков–учеников требовалось всецело послушание старцам учителям: «Если кто имеет веру к другому, и сам себя отдает в подчинение ему, тот не имеет нужды внимать заповедям Божиим, а должен предать волю свою отцу своему, и не останется виновным перед Богом» (Смирнов: «Древнее духовенство и его происхождение», Богословский Вестник, Москва, 1906 г.).

Предавшие себя всецело водительству истиннаго старца испытывают особое чувство радости и свободы о Господе. Это лично на себе испытал пишущий эти строки. Старец — непосредственный проводник воли Божией. Общение же с Богом всегда сопряжено с чувством духовной свободы, радости и неописуемаго мира в душе. Напротив того, лжестарец заслоняет собою Бога, ставя на место воли Божией свою волю, что сопряжено с чувством рабства, угнетенности и, почти всегда, уныния. Мало того, всецелое преклонение ученика пред лжестарцем вытравливает в нем личность, хоронит волю, извращает чувство справедливости и правды и, таким образом, отучает его сознание от ответственности за свои действия.

О лжестарчестве преосвященный Игнатий Брянчанинов говорит так: «Страшное дело принять обязанности (старчество), которыя можно исполнить только по повелению Св. Духа, между тем, как общение с сатаною еще не расторгнуто и сосуд не перестает оскверняться действиями сатаны (т. е. еще не достигнуто безстрастие). Ужасно такое лицемерство и лицедейство. Гибельно оно для себя и для ближних, преступно оно перед Богом, богохульно» (Соч. Еп. Игнатия Брянч., том IV, СПБ, 1867 г., стр. 94).

Лжестарчество вызывает гипноз идей. И т. к. в основе лежит ложная идея — эта идея вызывает духовное ослепление. Когда ложная идея застилает реальность, то никакие доводы больше не принимаются, т. к. натыкаются на idée fixe, которая считается незыблемой аксиомой.

Человек движется вперед, как сомнамбула, пока не ударится лбом о стену. Он разбивает голову себе и зачастую тем, кто с ним связан. Подобная катастрофа постигает приверженцев лжестарчества. Оттого среди них так часты случаи самоубийств и всякаго рода отчаяния. Отчаяние есть первый симптом того, что человек болен духовной болезнию, которую мы именуем «гипноз идей». Отчаяние — это неизбежный результат крушения тех построений, которыя созданы на ложном основании. Отчаяние есть осязательное доказательство тому, что человек попал в заколдованный круг, им самим же созданный, благодаря неверным, ложным предпосылкам. Отец же лжи есть диавол.

Такая трагедия постигает приверженцев лжестарца. Поэтому лжестарчество есть явление антихристианское, ведущее к погублению душ. Когда истинные старцы, можно сказать, отсутствуют, люди, жаждущие найти себе духовную опору, выбирают какое-либо духовное лицо им почему–либо симпатичное и говорят: «я отношусь к нему, как к старцу». Если духовник окажется трезвым, духовно честным, он резко отстранит такое отношение. Но сколько таких, которые охотно попадаются в сети, им разставляемыя. Ибо это «лицедейство» по выражению еп. Игнатия Брянчанинова, ведет самозваннаго старца к духовной смерти. Он сам теряет почву под ногами и идет уже кривыми путями, растеряв все то, что собирал и приобретал за всю прошлую жизнь.

Истинное отношение старца к ученику именуется в аскетике духовным таинством, оно находится под водительством Духа Святаго. Всякия же подделки и фальсификации — суть явления с левой стороны. Если первое ведет к жизни, то второе, если человек вовремя не опомнится, то ввергнет его в полное разстройство духовной жизни, имеющей концом всякаго рода катастрофы.

Влияние старчества далеко распространялось за пределами стен монастыря. Старцы духовно окормляли не только иноков, но и мирян. Обладая даром прозорливости, они, как уже было выше сказано, всех назидали, увещавали и утешали (1 Кор. XIV, 1,3), исцеляли от болезней душевных и телесных, предостерегали от опасностей, указывали путь жизни, открывая волю Божию.

Таким образом старчество есть пророческое служение.

Нельзя отнести к старчеству и другое, наблюдаемое последнее время в монастырях: это установление так называемых «монастырских старцев», которым поручается чисто внешнее руководство первоначальными и обучение их монастырским обычаям и послушаниям. Но здесь не подразумевается наставление о внутренней брани или благодатное руководство братиями.

В труде проф. Малинина «Старец Филофей» мы находим целый ряд примеров употребления слова «старец» в различных значениях по письменным памятникам 15 и 16 веков.

Так слово «старец» обозначало:

1) вообще престарелаго инока независимо от его иерархическаго положения в среде братства монастыря в противовес мирскому человеку (грамота 1543 г. Арх. Феодосия в Псковско–Печерский мон.. а также в актах).

2) иногда под «старцем» разумеется монах, не имеющий никакой степени священства, и в этом случае «старец» противополагается игумену, священнику и дьякону (грамота В. К. Василия Иоан. от 1533 г.).

3) в некоторых многолюдных монастырях со временем выделялись «старцы соборные», принимавшие участие в управлении делами монастыря вместе с игуменом, келарем и казначеем (уставная грамота Соловецкаго мон. от 1548 г. и др.)

4) «старцем» называется тот, кому поручено духовное руководство новоначальнаго или падшаго инока (грамота 1543 г. арх. Феодосия).

5) эти старцы–руководители обыкновенно выбирались из лиц высокой нравственной жизни, назывались иногда «духовными старцами». Они пользовались большим почетом и считались кандидатами не только на должности монастырския, но даже в митрополиты. Имело значение, конечно, и прежнее социальное положение инока в миру. Защищая монастырскую недвижимость, Иосиф Волоцкий писал: «Аще у монастырей сел не будет, како честному и благоразумному человеку постричися, и аще не будет честных старцев, отколе взять на митрополию, или архиепископа, или епископа. А коли не будет «честных старцев» и благородных, то будет вере поколебание».

6) в значении наставника, руководителя старцем является и игумен монастыря. Вот, например, древняя триодь Волоколамскаго монастыря с надписью: «Триодь постная, письмо самаго отца нашего преподобнаго старца Иосифа Чудотворца».

Наконец, прибавим от себя, слово «старец», как раньше, так и теперь может быть отнесено ко всякому монаху. Всякий монах, как таковой есть ίερόν или καΛούγερας т. е. «старец». Славяне это наименование употребляли буквально: «калугер» или переводили: «старец».

Но все эти понятия, вкладываемыя в слово «старец», не соответствуют тому понятию старца-харизматика, которое является предметом нашего изследования. Также и сам старец Филофей не относится к последнему типу — это обыкновенный учительный старец, не одаренный особыми харизмами (Малинин. «Старец Филофей». Киев, 1901).

С самаго своего возникновения, монашество ставило себе целью достижение безстрастия. Вся аскетическая литература говорит о психологических законах, по которым протекает жизнь души, указываешь пути очищения от страстей, разрабатывает методы к достижению безстрастия, говорит о нем и связанным с ним безмолвием и Богосозерцанием. Создается целая наука о душе, и возникает целое Исихастическое Богословие. Новоначальный монах самостоятельно не в состоянии разобраться во всем этом огромном материале. На пути к безстрастию должен быть руководитель, учитель–старец, сам прошедший эту школу и достигший уже безстрастия.

Обратимся теперь к историческому изследованию происхождения современнаго духовничества и его связь с древне–монастырским старчеством, которое производит проф. С. И. Смирнов в своем труде «Древне–Русский Духовник». Этот труд помогает нам, с одной стороны, раскрыть понятие старчества, а с другой уяснить современное состояние духовенства, его происхождение, а также взаимоотношение и границы этих двух институтов Церкви.

Проф. Смирнов, в своей магистерской диссертации «Духовный отец в древней Восточной Церкви» указывает, что «харизматическия явления первых веков христианства повторились среди древняго монашества, что старцы были носителями этих харизм — особых даров Св. Духа, подаваемым человеку непосредственно от Бога по личной заслуге». «Духовные писатели устанавливают чрезвычайно высокую точку зрения на монашество. Подвижник в идеале, есть существо богоносное, духоносное, бог. Как таковой он получает духовныя дарования, излияниями которых отличались первыя времена христианства. Дары пророчества, изгнание бесов, исцеления болезней и воскрешения мертвых не являются исключительными. Они обнаруживают только нормальную степень духовнаго возраста инока». «Тайная исповедь и духовническое врачевание разсматривались тоже, как благодатный дар, «разсуждения духовом» (1 Кор. XII, 10). Он не связывался с иерархической степенью епископа и пресвитера, а был приобретаем пострижением в схиму» Смирнов. («Древнее духовничество и его происхождение». Бог. Вест. 1906, Т. П. стр. 377). «Право вязать и решить», или «власть ключей» они трактовали, как совершенство дарований. (Там же. В древности не существовало взгляда на сакраментальную исповедь, как на единственное и неизбежное средство для прощения грехов, допущенных человеком после крещения. Исповедь и покаяние представлялись только одним из многих способов очищения от грехов. Св. Иоанн Златоуст, например, указывает пять таких способов: 1) Публичная исповедь. 2) путь плача о грехах. 3) Смирение. 4) Милостыня — Царица добродетелей. 5) Молитва).

В древних монастырях Востока исповедь и покаяние слагаются в самостоятельную систему, отличную от современной ей церковной покаянной дисциплины.

Разсмотрим, какова эта монастырская практика; «отец духовный» — «пневматикос патир» (Старец) обычно принимал исповедь инока по всем грехам. Этот термин появляется уже с IV века и существуете до половины IX века — обозначает собою не священника, не исполнителя епископскаго поручения, это «простой монастырский старец обязательный наставник инока, самостоятельно поставленный в монастыре и свободно выбранный учеником, большею частию не имевший священнаго сана»… «Он брал души учеников на свою душу, руководил ими в каждом шаге духовной жизни, а потому, принимая исповедь их помыслов и дел, поощрял и наказывал».

Нравственно бытовыя отношения старца и ученика — духовнаго отца и духовнаго сына — очень скоро и рано выработались внешне и внутренне в прочную и стройную систему, окрепли в монастырски–бытовую форму» (Смирнов. «Древнее духовничество и его происхождение». Бог. Вест. 1906, Т.II, стр. 377–378). Древний старец, как позднейший духовник, принимал исповедь и совершал покаяние. Старец обычно принимал исповедь инока по всем грехам, начиная с мимолетнаго помысла, слегка возмутившаго монашескую совесть, кончая смертным грехом.

«Старческая исповедь и покаяние заменяли церковную исповедь и покаяние».

Распространение влияния старчества в мирской среде начинается очень рано, вероятно с первых же лет установившагося монашества. На исповедь к старцам ходят миряне, минуя своих пастырей.

Причиной распространения монастырской покаянной дисциплины в Церкви надо признать ея сравнительную легкость, превосходство над церковной и большую жизненность «строго–пастырский характер при наличности превосходнаго, популярнаго в Церкви органа–старчества, такого органа, какого не имела официальная церковная исповедь».

За иной канонический грех, древняя Церковь подвергала виновнаго сначала отлучению, а затем публичному покаянию. Старец же принявший исповедь брата, тотчас примирял его совесть и налагал епитимию сравнительно более легкую, чем церковная, «решил и вязал».

Со временем монастырская исповедь по всему Востоку вытесняет церковную, которую совершала белая иерархия по канонам и монастырские старцы — «духовные отцы» превращаются в духовников.

Каким же путем совершился переход старчества в духовничество, т. е. превращение монастырскаго института в общецерковный и сближение старческой исповеди с сакраментальной?

Начало этого явления мы можем уловите в Византийской Церкви только со времени гонения Льва Армянина — 820 г. — на иконопочитателей, когда монастырские старцы были признаны официально константинопольским патриархом Никифором Исповедником, как законные совершители таинства покаяния, наряду с епископами и пресвитерами. Мера вызвана была нуждами времени: православию грозила опасность, и оно опирается на содействие наиболее ревностных защитников иконопочитания — монахов, главным образом Студитов. Будучи местной, эта мера пролагала путь к вытеснению белой иерархии из покаянной практики на всем православном Востоке и на долгое время, что произошло уже после эпохи вселенских соборов. В течение 10-12 веков тайная исповедь окончательно завоевывает господствующее положение, вытеснив исповедь публичную и покаяние по канонам.

Итак, институт «духовнаго отца» сначала является в форме монастырскаго старчества. Термин «духовный отец» служит долгое время для обозначения монастырскаго старца. Затем эта церковно-бытовая форма целиком повторилась в позднейшем духовничестве. Монастырски–бытовая форма превратилась в форму церковно–бытовую и в таком виде просуществовала на Востоке почти неизменно целый ряд столетий (Смирнов. «Древнерусский духовник». Москва, 1913 г).

При возникновении христианства на Руси, духовенство, пришедшее из Греции и из Болгарии, принесло с собою почти готовую дисциплину покаяния и институт духовничества в тех бытовых чертах своих, в которых они зародились и сложились на Востоке в период вселенских соборов.

У нас дисциплина эта просуществовала почти нетронутой до начала 18–го века, т. к. древнерусская церковная власть, живя традицией и стариной, проявляла в этой сфере очень мало творчества.

Покаянныя дисциплины греческой и славянских церквей несколько отличались между собой. По-видимому у южных славян была допущена одна важная особенность — участие белаго духовенства в духовничестве, чего не знала Греческая Церковь того времени. Возможно, что не в одинаковой степени сохранились остатки древне–христианской публичной дисциплины.

Хотя мы покаянную дисциплину получили из Греции и Болгарии, однако у нас в отличие от них, в силу огромнаго пространства территории, очень скоро перестал существовать отдельный класс духовников, и право на совершение исповеди стал получать каждый белый священник при своем постановлении.

Другой особенностью Русской Церкви явилось то обстоятельство, что духовник стал, таким образом, непременно и носителем пресвитерскаго сана.

Разсмотрим теперь какова же была эта дисциплина? По обычаю того времени всякий волен был выбирать себе духовника по своему желанию, но уже раз выбраннаго не имел права оставлять.

Отношение к последнему характеризуется безусловным, беззаветным и безпрекословным повиновением ему, постоянством и верностью до конца жизни. Духовник же со своей стороны принимает всю ответственность за грехи своего духовнаго сына и грехи его брал на свою душу. Приведем пример такой передачи грехов: выслушав исповедь и прочитав молитвы над преклоненным покаянным сыном, духовник подымает его с земли и возлагает правую его руку на свою шею со словами: «На моей выи согрешения твоя, чадо, и да не истяжет о сих Христос Бог, егда приидет во славе Своей на суд страшный».

Духовник «не точию свидетель есть» покаяния духовнаго сына пред Богом, но является как бы ответчиком за его грехи.

Грех сына, сообщаемый духовнику на исповеди, становился их общим грехом, они являлись, как бы соучастниками преступления. Будучи «поручником стада» своего, древний русский духовник становился вождем его, ведущим в высший Иерусалим, должен был открыть ему Божие царство и привести к престолу Божию, чтобы сказать: «Се аз и чада, яже ми еси дал».

Духовный отец был безусловным и неограниченным руководителем своих духовных детей, подобно игумену или старцу в монастыре и наложенная им епитимия была все равно, что «заповеди Божии» и что духовник связывал, то только он и мог один развязать. Труды проф. Смирнова ценны для нас тем, что они вскрывают генезис старчества и современнаго духовничества. Они освещают эти явления с исторической и бытовой стороны.

Становится ясным, что быт и церковная дисциплина с самаго начала возникновения христианства на Руси были благоприятны старчеству. И мы увидим в дальнейшем, что оно расцвело на этой почве и существовало на протяжении всей русской истории.

Из предыдущаго мы уже знаем, что старец есть руководитель своего ученика в трудной и крайне сложной «духовной брани», цель которой есть достижение безстрастия. Чтобы руководить другими, старец сам должен быть в этом состоянии.

«Кто сподобился быть в сем устроении» (т. е. безстрастии), говорит епископ Феофан Вышенский, «тот еще здесь, облеченный бренною плотию, бывает храмом живаго Бога, Который руководит и наставляет его во всех словах, делах и помыслах, и он по причине внутренняго просвещения, познает волю Господню, как бы слыша некоторый глас». «И вот, наконец, Богообщение и Боговселение, последняя цель искания духа человеческаго, когда он бывает в Боге и Бог в нем. Исполняется, наконец, благоволение Господа и молитва Его, чтобы, как Он в Отце и Отец в Нем, так и всякий верующий был едино с Ним (Иоан. XVII, 21) … Таковы суть храм Божий (1 Кор. III, 16) и Дух Божий живет в них (Рим. VIII 9) (Слова еп. Феофана Вышенскаго, приведенныя Арх. Вениамином, «Всемирный Светильник». Париж, 1932, стр. 81).

«Достигшие сего суть таинники Божии, и состояние их есть тоже, что состояние Апостолов».

«Богоявление же является источником множества других благодатных даров, и первее всего — пламенной любви, по коей они с дерзновением удостоверяют: кто нас разлучит от Бога? (Рим. VIII, 35).

«А любовь есть подательница пророчества, причина чудотворений, бездна просвещения, источник огня Божественнаго».

«Поелику такое состояние есть плод безмолвия, когда проходят его с разумом, то не все безмолвники оставляются в безмолвии навсегда. Достигающие чрез безмолвие безстрастия и чрез то удостаивающиеся приискренняго Богообщения и Боговселения, изводятся оттуда на служение ищущим спасения, просвещая, руководя, чудодействуя. И Антонию Великому, как Иоанну в пустыне, глас был в безмолвии, изведший, его на труды руководства других по пути спасения, и всем известны плоды трудов его. То же было и со многими другими» (Вот прямое указание, что при принятии на себя подвига старческаго служения, требуется особый зов Божий, или непосредственно, как было с особо великими святыми (Преп. Серафим) или за послушание другому старцу, как мы видим в жизнеописании старца Варнавы или слепца старца Агапита Валаамскаго и лично нам известного, недавно скончавшагося (1943) старца, прот. Николая Загоровскаго (в тайном постриге Серафима), получившаго благословение на старчество от оптинскаго старца отца Анатолия. Такое же «послушание Божиему велению» требуется и при взятии на себя подвига юродства. Как в прежнее время появлялось множесто лжеюродивых, такое же бедствие постигло современную нам русскую эмиграцию в лице лжестарцев).

И далее продолжает Затворник Вышенский: «Достигшие совершенства слышат голос Божий явно в душе своей. На них начинается сбываться слово Господа: «Когда приидет Он, Дух истины, то наставит вас на всякую истину» (Иоан. XVI, 13). И Апостол Иоанн также пишет: «Помазание (от Духа) в вас пребывает, и вы не имеете нужды, чтобы кто учил вас; но как самое сие помазание учит вас всему, и оно истинно и неложно, то, чему оно научило вас в том и пребывайте (1 Иоан. II, 27)» (Арх. Вениамин. «Всемирный Светильник». Париж, 1923. Ссылается на Феофана Затв., Лествицу гл. 29, 30, Исаака Сир., стр. 138 и Добр. 3, 5). Разсмотрим теперь вопрос о старчестве по материалам, какия мы находим у проф. Смирнова в его труде — «Исповедь и покаяние в древних монастырях Востока».

«По древним монашеским представлениям, старец существо богоизбранное и богоодаренное. Всякий старец непременно обладает какими-нибудь духовными дарованиями. Прежде всего дар различения духов [χάρισμα δι,σκρίσεως τών πνευμάτων] о котором говорит Ап. Павел (1 Кор. XII, 10). Дар различения духов необходим для монаха. Ещё Антоний Великий предписывает молиться о том, чтобы приять дарование различения духов, чтобы не всякому духу веровать (1 Иоан. IV, 1). Дар различения получается путем подвига и с помощью старческих молитв. Варсануфий Великий заявляет: «Без болезни сердечной никто не получает дарования различать помыслы. Я молю Бога даровать тебе его, но пусть и твое сердце поболезнует немного, и Бог подаст тебе это дарование… Когда же Бог по молитвам святых и за болезнование твоего сердца даст тебе это дарование, то уже всегда будешь в состоянии различать помыслы Духом Его» (Русск. пер. 262) («Богосл. Вест». Февр., Март, и Апр. 1905 г. стр. 763).

Различать внушения в душе человека со стороны Св. Духа и Ангелов и со стороны духов злобы не так легко, потому что они не являются отличными, как свет и тема. Действие благодати обнаруживается в мире и радости, в блаженном настроении, но и грех сладок и сладкий недуг страсти, особенно страсти духовной не трудно смешать с блаженством духовным. «Грех преображается в светлаго ангела и уподобляется почти благодати» — говорит Макарий Великий и указываете признаки того и другого (Р. п. 65). Внушения в душе человека обнаруживаются в виде тонких и порою сложных помыслов [Λογισμός] в «сердце раждающихся» или «вкрадующихся в разсудок», прорывающихся «откуда-то совне» (Преп. Диадох, 68–84 стр.). Чтобы склониться к доброму внушению и исполнить его, чтобы пресечь худой помысл и сделать его безсильным, нужно открыть источник каждаго внушения или помысла. Но в состоянии это сделать только человек, достигший высшей меры духовнаго возраста, внутреннее око, котораго очищено. «Если человек не достиг сей меры, то не может различать помыслов, но будет поруган демонами и впадет в обольщение, поверив им: потому что они изменяют вещи, как хотят, особенно для тех, кто не знает козней их» (Варе. р. п. 44).

(«Богосл. Вестн». Апрель 1905, стр. 765) … Проявление в монашестве чрезвычайнаго дара различения духов встречается с перваго его времени. Св. Афанасий сообщает о преп. Антонии Великом, что он «имел дар различения духов» [χάρισμα διαχρίσεως πνευμάτων εχων] (Р. п. 3, 214–245). Преподобный Евагрий, известный писатель–подвижник, между другими благодатными дарованиями обладал даром различения духов и очищения помышлений (gratia discernendorum spirituum et purgandarum… congitationum). Никто из братии не возвышался до такой степени духовных отношений. Он приобрел дар этот из жизни, из собственнаго духовнаго опыта и, что важнее всего, при помощи благодати Божией (per gratiam Deи) (Руфин, История монахов, Р. п. 9697). Об авве Сериде разсказывается: "И помолился Богу дать ему дар разсуждения, приобретя который, он мог с помощью небесной благодати путеводить к жизни души, врачевать оскорбленных, преподавать целительное врачевство, слово от Духа истекающее [χάρισμα]".

«Затрудняемся сказать», говорит дальше проф. Смирнов, «в каком отношении к дару различения духов стоит дар прозорливости, который между прочим выражается в способности проникать непосредственно в нравственное состояние другого человека, читать в душах других людей. Есть ли прозорливость самостоятельное духовное дарование, или особый вид пророческаго дара различения духов, говоря конкретнее — ощущать присутствие духов злобы или ангелов, — мы не знаем. Только это дарование более редко, чем различение духов. Однако примеры обладания этим даром идут также с первых времен монашества. Пахомий Великий и Феодор Освященный обладали даром прозорливости. Каждый узнавал грехи братии или по Духу Божию, «Который был на нем», или же по откровению от ангела. Дар этот подвижники употребляют в интересах исправления людей. Преп. Гелен поселился в одной обители «некоторым из братии открывал тайныя помышления и советы сердца: один увлекался духом прелюбодеяния, другой духом гнева, в иных прозревала кротость, праведность, терпение… И те, которых он обличал, сами должны были признать, что он как бы читает в душах их, и сокрушались сердцем (Лавсаик, 183184). Преп. Иоанну открыто было поведение каждаго (монаха) в соседних монастырях и он писал отцам, что вот такие-то и такие-то предаются нерадению, не исполняют в страхе Божием положеннаго правила, а другие преуспевали в вере и духовном совершенстве. Писал и самим братиям… Деяния и самые поводы к ним, подвиги и нерадение он так изображал, что иноки, сознавая правду написаннаго про них, приходили в сокрушение совести» (Лавсаик, 188) («Богосл. Вестн». Апр. стр. 766). Преп. Стефан Савваит также в изобилии обладал этим даром — умел «видеть духом». Он сам говорил: «Я удостоен от Бога дара прозорливости и понимаю по одному виду и зрению помыслы и тайныя страсти души из всего, что мы зрим, или о чем нас спрашивают, или кто к нам попадается, я узнаю духовныя и душевныя нужды» (VIta St. Steph. Иulии., 538–522) («Богосл. Вестн». Апр. стр. 733–774).

Один из живых примеров старческаго служения находим мы в житии преп. Серафима. Это ярко выступает в разсказе о том, как к нему пришли одновременно Владимирский купец и будущий наместник Сергиевой Лавры, тогда игумен Антоний. Этот разсказ читатель найдет ниже в жизнеописании митрополита Филарета Московскаго. Из этого случая видно, что преп. Серафим готовил о. Антония к его будущему служению и раскрывал ему духовные законы. На просьбу о. Антония объяснить ему каким образом происходит действие прозорливости, Преподобный ответил ему следующее: «Я грешный Серафим так и думаю, что я грешный раб Божий: что мне поведает Господь, то я и передаю требующему полезнаго… Первое помышление, являющееся в душе моей я считаю указанием Божиим и говорю не зная, что у моего собеседника на душе, а только веруя, что так мне указывает воля Божия для его пользы. А бывают случаи, когда мне выскажут какое–либо обстоятельство, и я, не поверив его воле Божией, подчиню своему разуму, думая, что это возможно, не прибегая к Богу, решить своим умом: в таких случаях всегда делаются ошибки».

Весьма назидательную и многообъяснительную сию беседу старец заключил так: «Как железо ковачу, так я передал себя и свою волю Господу Богу: как Ему угодно, так и действую, своей воли не имею, а что Богу угодно, то передаю».

Из сего видно, что Сам Всемогущий Господь говорил устами преп. Серафима. Поэтому он, не задумываясь, сразу отвечал с полной несомненностью, и говорил даже и то, что не приходило и на помысл его собеседнику, но что открывал Дух Святой.

Решительно то же самое говорил Оптинский старец о. Варсонофий своему духовному сыну Василию Шустину: «Отслужишь обедню, приобщишься и затем идешь принимать народ. Высказывают тебе свои нужды. Пойдешь к себе в келью, обдумаешь, остановишься на каком-нибудь решении, а когда придешь сказать это решение, то скажешь совсем другое, чем думал. И вот это и есть действительный ответ и совет, котораго если не исполнит спрашивающий, то навлечет на себя худшую беду. Это и есть невидимая Божия благодать, особенно ярко проявляющаяся в старчестве после приобщения Святых Таин».

Иначе говоря, это есть совет, преподанный не через человеческий разум, а через наитие свыше, так называемое в аскетике «сердечное извещение». Так бывает по отношению к внешним, но и между старцем и его учеником, когда отношения уже более интимны, старцу открывается об ученике гораздо больше: тот же о. Варсонофий открывает эту тайну своему любимому духовному сыну: «Тут он задумался, видимо чувствуя скорое приближение смерти… И начал говорить о благодати старчества… — «Нас называют прозорливцами, указывая тем, что мы можем видеть будущее; да, великая благодать дается старчеству, — это дар разсуждения. Это есть наивеличайший дар, даваемый Богом человеку. У нас кроме физических очей, имеются еще очи духовныя, перед которыми открывается душа человеческая, прежде чем человек подумает, прежде чем возникла у него мысль, мы видим ее духовными очами, мы даже видим причину возникновения такой мысли. И от нас не сокрыто ничего. Ты живешь в Петербурге и думаешь, что я не вижу тебя. Когда я захочу, я увижу все, что ты делаешь и думаешь. Для нас нет пространства и времени…» (В. Щ. «Из лич. восп».. Белая Ц. 1929, стр. 19 и стр. 49). Интимная связь старца и ученика простирается до того, что старец принимает на себя его грехи после исповеди, что является возможным благодаря тем благодатным дарам старца, которые мы только что разсмотрели (Смирнов. «Исповедь и покаяние в древн. мон. Востока», стр. 474-475). «Монах, тревожимый демоном хулы, целых 20 лет напрасно боролся с искушением, наконец написал на хартии свою немощь и пошел на исповедь к старцу. Отдав ему свое писание, монах повергся на землю. Старец, как скоро прочел, улыбнулся и, подняв брата, говорит ему: «возложи руку твою, чадо, на выю мою» и когда инок сделал это, великий старец говорит: «на вые моей грех этот, сколько лет не действовал и ни будет действовать в тебе, а ты уж после этого не ставь его ни во что». И этот монах подтверждал, что прежде, нежели вышел он из келлии старца, немощь его прекратилась» (Этот разсказ лег в основу исповеди в древней Руси, как мы видели выше) (Лест. Слово 23). Другим и притом более обязательным средством прощения грехов было молитвенное предстательство пред Богом за грешника со стороны лица, принявшаго его исповедь. Авраам, ученик преп. Сисоя, был однажды искушен от демона. Старец, увидя его падение, встал, простер руки к небу и сказал: «Боже, угодно ли Тебе, или неугодно исцелить, но я не отступлю от Тебя, пока Ты не исцелишь его…» И ученик тотчас исцелился (Apoph. Mig, P.G. XXV, 3961). Когда старец принял исповедь инока, отрекшагося от веры и от св. своих иноческих обетов, он наложил на падшаго епитимию и прибавил: «А я буду умолять Бога за тебя». Старец трудился за брата и молился Богу: «Господи, прошу Тебя, даруй мне душу эту и приими покаяние ея». И услышал Бог молитву его (Пат. из. по гл. 5 §41, стр. 108–109).

Приводим аналогичный разсказ Лавсаика. Авва Аполлос говорил предводителю разбойничьей шайки: «Если ты, друг, послушаешь меня, то я умолю Владыку простить тебе грехи» (Лаве, стр. 162).

Молитвы старца в большей степени возбуждали милосердие Божие к грешнику и доставляли ему прощение, чем его собственные покаянные подвиги. По разсуждению преп. Варсануфия, грешник, «будучи сам по себе недостаточен к уплате долгов своих, приносит малое, а молитвы святых (т. е. старцев) многое». Но это не освобождает ученика от личнаго подвига: «Знак великаго невежества, чтобы не сказать безумия, искать спасения молитвами святых тому, кто в сердце услаждается пагубными делами…» Молитва в таких случаях безплодна (Добр. 3, стр. 300).

Связь старца и ученика не разрывается даже смертью. Молитвы старца о послушнике неизменно сопровождали его в пути жизни, как этой, так и будущей, и на земле и за гробом. Инок спрашивает подвижника: «Как должно молить отцов о прощении грехов своих? Говорить ли: «простите меня», или: «испросите мне прощение?» Когда молю Самого Господа, как должен я говорить?» Ответ дается такой: «Когда молил отцов, отошедших к Богу, то следует говорить: «простите меня», когда еще пребывающих с нами, то: «помолитесь о нас, чтобы получить нам прощение». А когда молишь Самого Владыку, говори так: «помилуй меня, Владыко, ради святых Твоих мучеников и ради святых отцов, и молитвами их прости мне согрешения мои» (Вар. р. п. стр. 439–440). Один брат, почувствовав приближение смерти, просил у пр. Варсануфия прощения. Старец отвечал ему: «Не скорби, брат: смерть без грехов не смерть… Говорит же тебе Бог Великий Царь наш: прощаются тебе все грехи твои; преимущественно за молитвы и моления святых (т. е. старцев) и ради твоей веры в Него» (Варе. р. п. 101) (Смирнов. «Бог. Вест». Март, Апр. стр. 475–478, 733–774.1905 г).

Высочайшие благодатные дары неразрывно связаны с глубочайшим смирением. Отца Амвросия Оптинскаго спросили: «можно ли совершенствоваться в жизни духовной?»

Ответ старца:

«Не только можно, но и должно стараться совершенствоваться в смирении, т. е. в том, чтобы считать себя в чувстве сердца хуже и ниже всех людей и всякой твари». (Жизнеописание Оптинскаго Старца Амвросия, стр. 99. Москва, 1900).

Старчество никогда не превозносилось своими духовными дарованиями и отнюдь не ставило себя выше духовной иерархии.

Вот, что пишет в 4–м веке великий подвижник и старец св. Феодор Освященный о смирении:

«Велик дар видений, как дар Св. Духа, но велика должна быть при сем и осторожность. Да не мыслит о себе такой человек много, будучи сам никто, и да не увлекается желанием владеть более даром видений, дабы все его благочестие не обратилось в дым и тень, что со многими случалось… Это говорю не только тем, которые не достигли высшей степени совершенства, но и тем, которые стоят на нем, дабы все мы о себе и своих делах думали смиренно и молились о том, чтобы избежать вечных мучений. Об этом молились и самые святые — Давид не говорит ли: «сохрани душу мою и избави мя» (Пс. 24, 20). Св. Павел не говорит ли также: «и избавлен бых от уст львовых» (2 Тим. IV, 17). Поистине мы имеем дело с врагом тонким и хитрым, который часто заблуждение и ложь прикрывает видом истины, так что не имея особаго дара различения, мы всегда в опасности обмануться. Но тот не будет прельщен, кто во всем повинуется Богу и его рабам.

«Наблюдая дe, братия, каждый да хранит данную ему от Бога меру благодати, пастырь ли он или овца. Но все будем молиться, дабы быть в числе овец. Ибо один только есть истинный Пастырь — это Тот, Кто сказал о себе: «Аз есмь Пастырь добрый». Но после того, как Господь Бог явился, после того, как и слово Божие приняло образ и подобие человека, и по особой милости, чрез познание истинной веры, поставило нас на путь спасения, потом, восходя на небо, поставило преемниками Себе Апостолов, мы и теперь имеем нужду в пастырях, чтобы пастись в Господе». Несмотря на все благодатные дары Св. Духа, Св. Феодор смиряется перед епископом:

«Знаем, что Апостолам в достоинстве отцов преемствовали епископы. Те, которые в их голосе слышат голос Иисуса Христа, суть истинно сыны Божии, хотя бы не были из клира». Проф. Казанский в своей книге «История Православнаго монашества на Востоке», откуда приведены слова св. Феодора, комментирует их следующим образом:

«Таким образом, сей святой человек, коего опытность в благодати видений и откровений не могла быть большею, научает нас судить о них только по сообразности с решениями Церкви и суждение епископов, назначенных для наставления, предпочитает всем частным откровениям».

По словам св. Афанасия и св. Антоний Великий высказывал смирение подобное сему: «Как ни был славен Антоний, но никогда слава не омрачала его смирения: смиренно наклонял он голову перед епископами и пресвитерами. Диаконов, приходивших к нему за наставлениями, назидал словом и вместе просил молиться за себя» (Казанский. «Ист. пр. мон. на Востоке». Москва, 1854/ Стр. 80 и 215).

Этот случай относился к древности, но такое же точно отношение видим мы и у современнаго нам оптинскаго старца. В жизнеописании старца о. Варсонофия мы ниже приводим случай, когда он запретил С. А. Нилусу возставать на епископа, допустившаго варварское реставрирование чудотворной иконы Тихвинской Божией Матери. «Только не идите войной на епископский сан», заключил свою речь Старец, «а то вас накажет Сама Царица Небесная».

Приведем теперь пример идеальнаго взаимоотношения одного из величайших епископов — Афанасия Великаго к одному из величайших старцев, наставнику десятков тысяч монахов: Феодору Освященному.

Последний «взял с собою более уважаемых в братстве, и имеющих лучший голос в пении и пошел навстречу святому Афанасию, который, пользуясь миром Церкви, посещал Египет и в то время по Нилу плыл в Фиваиду. Он встретил его повыше округа Гермиопольскаго. По обоим берегам реки было безчисленное множество народа, среди которых находились епископы, великое число клириков и множество иноков, которые стекались туда из всех соседних мест.

Святый Афанасий, увидав Феодора с иноками, сказал словами пророка: «Кии суть, иже яко облацы летят, и яко голубие со птенцы ко мне?» (Ис. 60, 8). Он с любовию приветствовал Феодора и с отеческим участием спрашивал о состоянии его обителей.

Св. Афанасий, выйдя на берег, сел на осла, котораго св. Феодор, взяв за узду, провел через толпу народа, шедшаго с горящими факелами, при пении иноками псалмов и священных песен. Афанасий, видя смирение Феодора и ту радость, с которою совершал свое дело, сказал окружающим слова, свидетельствующия о смирении, как Феодора, так и самого Афанасия: «Смотрите, с какой ревностию идет впереди нас сей начальник множества иноков! Вот истинные отцы, более заслуживающее носите сие имя, чем мы, по своему смирению и покорности ради любви Божией. Как блаженны и достойны уважения те, кто постоянно носят крест своего Спасителя, славу свою полагают в уничижении, покой в труде до тех пор, пока восприимут венец из рук их Владыки»…

В лице этих двух святых: старца и епископа, мы видим образец идеальнаго отношения. Старец смиряется перед епископом, как если бы был пред ним Сам Христос, а епископ пред старцем, т. к. чрез него непосредственно открывается воля Божия. В этом сотрудничестве, в этом синергизме, епископскаго сакраментально–административнаго служения и старческаго, руководительнаго–пророческаго, в их гармоническом сочетании–симфонии кроется залог расцвета духовной жизни Церкви. Разительный пример этого мы находим в сотрудничестве Митрополита Гавриила (Петрова) с Архимандритом Феофаном Новоезерским, что создало целую эпоху расцвета монашества и духовной школы.

Из свойств старца вытекает и безграничная его власть.

По поводу власти старца проф. Смирнов говорит: «Неизвестно точно, с какого момента времени, но по-видимому очень рано, в монастырях и игуменским и старческим епитимиям стали придавать большее значение, чем простому дисциплинарному наказанию. Эпитимия признавалась не разрешимой никакой иной властию кроме наложившей ее. Происходило это из представления об абсолютной игуменской и старческой власти, а также от того, что в эпитимиях старцев стали видеть проявление связующей и решающей власти, данной Господом Апостолам, хотя большая часть игуменов и старцев не имела иерархическаго сана» (Смирнов. «Исп. и пок. в древ, м–рях Вост».. Бог. Вест. 1905, стр. 743). Наложенную старцем эпитимию никто, кроме него, не может отменить. В подтверждение этого Феодор Студит («Огласит. Поуч». Изд. Опт. Пуст. Поуч. 33) приводит разсказ:

«Один старец не раз приказывал ученику своему исполнить некоторое дело, но тот все откладывал. Недовольный этим, в негодовании старец наложил на ученика запрещение не вкушать хлеба, пока не исполнит порученное дело. Когда ученик отправился исполнить порученное повеление, старец умер. После его смерти ученик желал получить разрешение от наложеннаго на него запрещения. Но не нашлось никого в пустынной местности, кто бы решился разрешить это недоумение. Наконец, ученик обратился с просьбой к Константинопольскому Патриарху Герману, который для разсмотрения этого дела собрал других архиереев. Но ни патриарх, ни собор (Ясно, что дело идет здесь о так называемых «Εύνοδος ένδυμοΰτα» это собор из епископов, случайно пребывающих по делам в данный момент в столице, созываемый патриархом в случае нужды) не нашли возможным разрешить епитимию старца, о котором даже неизвестно, имел ли он степень священства. Посему ученик до смерти принужден был питаться пищею из одних овощей». (Этот пример приводит Смирнов в своей статье в Бог. Вестн. 1905 г. (февр., март., апр.) «Исп. и пок. в др. м–рях Востока». Наша работа произведена независимо от этого изследования проф. Смирнова. Несмотря на это принципиальные взгляды и выводы совпадают).

Другой случай помещен в прологе 15го октября. Приведем целиком эту необычайную повесть, которая ярко изображает всю силу власти старца «вязать и решить».

«В скиту жил монах, который в продолжении многих лет был послушлив своему отцу. Наконец, по зависти бесовской, отпал от послушания и без всякой благословной причины ушел от старца, презрев и запрещение (эпитимию) за непослушание. Пришедши в Александрию, он был схвачен и принужден тамошним князем отречься от Христа, но он остался непоколебим в твердом исповедании веры и за то был мучен и предан смерти. Христиане того града взяли тело новаго мученика, положили в раку и поставили в святом храме. Но в каждую литургию, когда диакон возглашал: «елицы оглашении изыдите» рака с телом мученика, к удивлению всех невидимою силою выносилась на паперть, а по окончании литургии сама собою поставлялась опять в храме. Один Александрийский вельможа молился о разрешении этого недоумения. И ему было открыто в видении, что замученный монах был учеником такого то старца и за непослушание был связан запрещением старца. Как мученик, он получил венец мученический, а как связанный епитимией старца, не может оставаться при совершении Божественной Литургии, пока связавший не разрешит его. Тогда же отыскан был старец, который пришел в Александрию и разрешил связаннаго от запрещения. С того времени рака уже не трогалась со своего места».

Ссылаясь на эту повесть, проф. Смирнов делает следующие выводы:

«Из этого разсказа выходит, говорит он, что старческая епитимия имеет полную каноническую силу. Она есть проявление апостольскаго права «вязать и решить», и никакие личныя подвиги связаннаго, даже мученическая смерть за Христа, не освобождают от ея уз».  Смирнов. «Исп. и пок. в древ, м–рях. Вост». Бог. Вест. Апр. стр. 744).

Такой взгляд на власть старца мы находим не только в древние времена. Не изменился он и в наше время.

Вот 30–летний послушник Василий (будущий старец иером. Варнава, сконч. в 1906 г.) в Гефсиманском скиту Троице–Сергиевой Лавры находится на послушании старца Григория.

«Однажды во время предсмертной болезни старца Григория, Василий зашел навестить болящаго и долго в тот раз оставался у его одра, в последний раз утоляя мудрыми наставлениями старца свою жажду духовной жизни. В это-то время на него и был возложен подвиг старчества, который он подъял на себя после смерти своих наставников. Давая Василию завет с любовию принимать всех приходящих и не отказывать никому в советах и наставлениях, старец Григорий подал ему две просфоры и сказал: «Сим питай алчущих — словом и хлебом, тако хощет Бог». В конце же всего он присовокупил, открывая ему волю Божию, что им должна быть устроена женская обитель в отдаленной местности и сплошь зараженной расколом. При этом старец с любовию и жалостию взглянул на своего ученика, не скрывая от него, что ему много придется потерпеть и понести скорбей и неприятностей.

В 1865 году послушник Василий лишился другого старца — Даниила, который, умирая, подтвердил своему ученику прежний завет — принять и продолжать после него подвиг старчества. Когда же Василий со слезами просил освободить его от этой тяготы, из уст старца Даниила пошла кровь… и он тихо скончался на руках своего любимаго ученика.

Вступление Василия на путь народнаго наставничества совершилось естественно. Еще при жизни старца Даниила послушник Василий по поручению старца и от его имени давал посетителям ответы и советы на их различные запросы.

Таким образом о. Василий начал старчество и скоро приступил к созданию Иверскаго–Выксунскаго женскаго монастыря. Не миновал он и скорбей. Дошло до того, что невиннаго старца судили на Лаврском «соборе». Заступился тогда за него схимник о. Александр. Мудрое он сказал слово, и все умолкли после того. «Если кто может», сказал о. Александр, «снять с него старческий завет — устроить обитель и заботиться о ней, — то и он станет в стороне, а если нельзя никому снять с него этого послушания, завещаннаго старцем, то нельзя и запрещать нести его». Молча выслушано было это мудрое слово, и все молча оставили собрание, чем и был положен тогда же конец всем нареканиям и на батюшку» (Жизнеоп. о. Варнавы. Сергиев Посад, 1907).

Воля старца обязательна была не только для духовных его чад, но и для всего монастыря. Вот к каким печальным последствиям приводили нарушения завещанных ими традиций.

«Прошел слух, что кто-то из оптинских советует о. архимандриту спилить для лесопилки вековыя сосны, что между скитом и монастырем: все равно–де, на корню погниют от старости.

Приходил сегодня наш скитский друг о. Нектарий (последний оптинский старец).

«Слышали?» спрашиваю.

«О чем?»

Я разсказал о слухе.

«Этому», с живостью воскликнул о. Нектарий, «не бывать, ибо великими старцами положен завет не трогать во веки леса между скитом и обителью. Кустика не дозволено рубить, не то, что вековых деревьев».

И тут он поведал мне следующее: «Когда помирал старец о. Лев, то завещал скиту день его кончины поминать «утешением» братии и печь для них в этот день оладьи. По смерти же его, нашими старцами Моисеем и Макарием было установлено править на тот же день соборную по нем панихиду. Так и соблюдалась заповедь эта долгое время до дней игумена Исаакия и скитоначальника Илариона. При них вышло такое искушение. — Приходит накануне дня памяти о. Льва к игумену пономарь Феодосий с предложением отменить соборное служение.

Игумен не согласился. И что же после этого вышло? Видит во сне Феодосий: батюшка Лев схватил его с затылка за волосы, поднял на колокольню на крест и три раза погрозил: «Хочешь, сейчас сброшу?»

И в это время показал ему под колокольней страшную пропасть. Когда проснулся Феодосий, то почувствовал боль между плечами. Потом образовался карбункул. Более месяца болел, даже в жизни отчаялся. С тех пор встряхнулись, а то было хотели перестать соборно править.

А в скиту в тот день  келейник о. Илариона, Нил, стал убеждать его отменить оладьи.

«Батюшка», говорит, «сколько на это крупчатки уходит, печь приходится их на рабочей кухне, рабочаго отрывать от дела, да и рабочих тоже надо подчивать; где же нам муки набраться?»

И склонил–таки Нил скитоначальника, — отменили оладьи. Тут вышло посерьезнее Феодосьева карбункула: с того дня заболел о. Иларион и уже до конца дней не мог совершать Божественную службу, а Нила поразила проказа, с которой он и умер, обезсилев при жизни до того, что его рабочий возил в кресле в храм Божий. Мало того: в ту же ночь, когда состоялась эта злополучная отмена «утешения», на рабочей кухне в скиту угорел рабочий и умер. Сколько возни с полицией-то было. А там и боголюбцы муку крупчатку в скит жертвовать перестали…» — добавил о. Нектарий к своему разсказу, и заключил его такими словами:

«Пока старчество еще держится в Оптиной, заветы его будут исполняться. Вот, когда запечатают старческия хибарки, повесят замки на их двери, ну, тогда … всего ожидать будет можно, а теперь «не у прииде время». Батюшка помолчал немного, затем улыбнулся своей светлой добродушной улыбкой и промолвил:

«А пока пусть себе на своих местах красуются наши красавицы–сосны». Действительно — красавицы.

«Не у прииде время», сказал старец в 1909 году… но, увы! — «время прииде»…(С. А. Нилус». На берегу Божией Реки». Троиц. — Серг. Посад.1916г) Но вот, что передает современный очевидец:

«Хочу вам разсказать один эпизод поругания оптинских святынь. Уже после закрытия монастыря, я с Мамочкой по дороге к Батюшке (старцу о.Нектарию) в Холмищи заходил часто в Оптину пустынь, которая была превращена в лесопильную артель, а скит в дом отдыха. Безжалостно спиливали великолепныя сосны оптинскаго леса, визжали пилы, слышна была ругань рабочих, нет ни одного монаха. Грустно и тяжело было видеть настоящее, вспоминая духовный расцвет Оптиной в прошлом. Поклонившись, тогда еще существовавшим могилкам старцев, мы с Мамочкой пошли к скиту, чтобы побывать возле благодатной хибарки старца. Подойдя к св. воротам скита, мы остановились и молча думали о Батюшке, вспоминая, как в хибарке преподавал св. благословение старец. Вы помните, что в скит женщинам входить было нельзя, и можете себе представить наш ужас, когда мы увидели, что из скита святыми воротами Иоанна Предтечи выходит — жирный брюнет с курчавой головой в трусах, его толстая супруга в купальном костюме и голый их отпрыск… трудно писать и говорить об этом…»

Итак, благодатный старец, личным опытом прошедший школу трезвения и умно-сердечной молитвы и изучивший, благодаря этому, в совершенстве духовно–психические законы, и лично достигший безстрастия, отныне становится способным руководить новоначальным иноком в его «невидимой брани» на пути к безстрастию. Он должен проникать до самых глубин души человеческой, видеть самое зарождение зла, причины этого зарождения, установить точный диагноз болезни и указать точный способ лечения. Старец искусный духовный врач. Он должен ясно видеть «устроение» своего ученика, характер его души и степень духовнаго развития его. Он должен непременно обладать даром разсуждения и «различения духов», т. к. ему все время приходится иметь дело со злом, стремящимся преобразиться во ангела светла. Но, как достигший безстрастия, старец обычно обладает и другими духовными дарами: прозорливости, чудотворения, пророчества.

Старчество на своих высших степенях, как например, преп. Серафим Саровский, получает полноту свободы в своих проявлениях и действиях, неограниченных никакими рамками, т. к. уже не он живет, но в нем живет Христос (Гал. 2, 20) и все его действия в Духе Святе, а потому всегда в гармонии с Церковью и ея установлениями.

Старчество не есть иерархическая степень в Церкви, это особый род святости, а потому может быть присущ всякому. Старцем мог быть монах без всяких духовных степеней, каким был вначале отец Варнава Гефсиманский. Старцем может быть и епископ: например Игнатий Брянчанинов, или Антоний Воронежский — великий современник преп. Серафима. Из иереев назовем св. Иоанна Кронштадтскаго, о.Егора Чекряковскаго. Наконец, старчествовать может и женщина, как например прозорливая блаженная Прасковья Ивановна во Христе юродивая Дивеевская, без совета которой ничего не делалось в монастыре.

Истинное старчество есть особое благодатное дарование — харизма — непосредственное водительство Духом Святым, особый вид святости.

В то время, как церковной власти обязаны подчиняться все члены Церкви, старческая власть не является принудительной ни для кого. Старец никогда никому не навязывается, подчинение ему всегда добровольно, но найдя истиннаго, благодатнаго старца и подчинившись ему, ученик должен уже безпрекословно повиноваться во всем старцу, т. к. через последняго открывается непосредственно воля Божия. Такое иноческое послушание, в том виде или характере, как оно проходилось среди древняго монашества епископ Игнатий называет «высоким духовным таинством»). То же самое вопрошать старца ни для кого не обязательно, но спросив совета, или указание, надо непременно следовать ему, потому что всякое уклонение от явнаго указания Божия чрез старца влечет за собою наказание.

Глава 2. Распространение «умнаго делания» на Руси


С древних времен христианский мир разделяется на две главныя ветви: восточную и западную — Византию и Рим.

По восточному миросозерцанию главою Церкви является Христос; мистическим телом ея — совокупность верующих, объединяемых Духом Божиим, пребывающим в Церкви, как в живом организме, и живущим в каждом члене ея.

Древняя Византия осуществила государство, построенное на идее православия. Проф. А. В. Карташев следующим образом характеризуете такое государство: — «государству, царству и народу вручены величайшие, вечные заветы: служение, входящее в план Божественнаго мироправления. Оно имеет вечное значение. Поэтому власть государственная установлена Богом. Она служит целям царствия Божия и ответственна перед Богом за приведение управляемаго ею народа в чистой, неповрежденной еретиками вере, к порогу царства Христа грядущаго» (Проф. А. В. Карташев, «Святая Русь в путях России». 3–я лекция, стр. 8. Париж). Управление государством представлялось в теократической симфонии двух властей — царской и патриаршей. Каждый в своей области — царь в светской, патриарх — в духовной стремятся к осуществлению этой единой цели. Так было на Востоке.

На Западе христианство получает от умирающей языческой Римской Империи идею мирового господства, претворяет ее в свою плоть и кровь и уже на этом основании созидает  свою идеологию.

Идея вселенскости Церкви обращается в идею церковнаго земнаго государства. Единство мистическое ея в этом аспекте осуществляется в сосредоточении всей власти, как духовной, так и политической в одном лице ея главы. Это лицо воплощаете в себе всю полноту идеи Церкви.

Папа становится единственным носителем откровения, ему постоянно присуща непогрешимость. Идея Церкви, как единаго живого организма ослабляется. Все ея члены становятся простыми поддаными Папы. Тяжелым гнетом лежала власть римско–католической церкви на германских народах. Их свободолюбивый дух являл как раз обратное — стремление каждой личности к самостоятельному свободному развитию. И протестантизм освободил государство и науку от сковывающаго влияния римскаго деспотизма. Но, отвергнув ложныя притязания Рима, протестантизм исказил понятие Церкви и ея соборности и должен был признать изолированное стремление каждой личности к Богу — собирательную религиозность. И, естественно, протестантизм не мог удержаться от распада на множество сект, безнадежно утеряв способность к единомыслию и единству.

Протестантизм уже не имел духовнаго главы и собственнаго органа власти. Обычно во главе реформации становились светские властители и естественно подчиняли государству всю церковную сферу. Ею уже заведует государственное учреждение. Церковь становится частью государства.

Под влиянием гуманизма появились новыя идеи «естественнаго права». Целью государства является теперь достижение здесь на земле «всеобщаго блага». Осуществлению этого блага должна подчиняться и Церковь, как и все в государстве. Власть светская становится абсолютной, самодовлеющей, все исключающей. Так возникла протестантская система абсолютнаго государственнаго верховенства над Церковью.

Разделившись, Запад вступил в безконечную и безнадежную междоусобную борьбу.

С необычайной легкостью восприняла Русь от Византии Православие. Сама того не подозревая, Византия готовила себе в русском народе достойнаго историческаго наследника.

С момента политической гибели Константинополя, Московское государство принимает от него в наследие миссию «новаго Израиля» — единственнаго во всем мире государства хранителя истинной религии. По этому мировоззрению «василевс» есть канонически полный попечитель Церкви. Царь — защитник неповрежденных догматов и всякаго благочестия. Он один носит этот вселенский православно–церковный сан для всех других православных народов.

Мировой центр из Рима, согласно этой идеологии, перемещается в Византию, а затем, когда Византия теряет свое первородство, приняв унию на Флорентийском соборе, этот центр переходит в Москву.

Под влиянием Православия и идеи «Третью Рима» — «Святой Руси» выковывается могучий культурно–исторический тип русскаго народа, который и начал создавать Великую Империю.

Но вот этому миросозерцанию приходится выдерживате ряд испытаний. После внешняго натиска «ветхаго Рима» и смутнаго времени, в эпоху Петровских реформ наступает враг, или конкурент гораздо более могущественный — это мировая секуляризация европейской культуры, смена теократии — антропократией, Боговластия — человековластием, христианства — гуманизмом, права Божественнаго — правом человеческим, абсолютнаго — относительными снятие запрета с мысли и воли. Целью «Святой Руси» было небо, здесь земля. Там законодателем был Бог через Церковь — здесь автономный человек через вооруженную научным просвещением государственную власть. Там критерием поведения был мистический страх греха, здесь — утилитарный мотив «общаго блага» (Проф. А. В. Карташев. «Святая Русь в путях России». 3–ья лекция. Париж, стр. 20).

В то время в русское православие проникли католические и протестантские начала, при чем каждое стремится подчините его себе.

Русь была совершенно не подготовлена встретить натиск врагов, совпавший с периодом ея духовнаго упадка, а кроме того богословская мысль ея еще не успела ни развиться, ни окрепнуть.

Не было своих ученых, не было своей самобытной школы. Просвещение шло с Запада или Юга. Ученые богословы были призываемы главным образом из Киева. Это были выученики Академии Петра Могилы или получившие образование в европейских богословских школах. Методы образования в Академии Петра Могилы были взяты также с западнаго образца. Таким ученым западной формации и явился Феофан Прокопович, автор «Духовнаго регламента», в котором торжественно была провозглашена церковная реформа.

В сущности этот «Регламент» является программой русской реформации. Творцами его были Петр Великий и Феофан Прокопович. В лице Феофана Петр нашел понятливаго и исполнительнаго истолкователя своих пожеланий, идейнаго помощника, который не только создал «Регламент», но и сохранил реформу и после смерти Петра. Петр тщательно изучил церковное управление в протестантских странах и ввел его у себя по образцу скандинавских государств. Органом управления Церкви стало не церковное, а государственное учреждение. В своем объяснении «Что есть Духовное Коллегиум», Феофан исходит из государственной пользы, игнорируя церковные примеры и каноны. Необходимость этой реформы Феофан аргументирует в «Регламенте» доводами от государственной безопасности: — «Велико и се, что от соборнаго правления не опасатися отечеству мятежей и смущений, яковые происходит от единаго собственнаго правителя духовнаго. Ибо простой народ не ведает, како разнствует власть духовная от самодержавной, но великаго, высочайшаго пастыря честию и славою удивляемый, помышляет, что таковый правитель есть то вторый Государь, самодержцу равносильный или больший его, и что духовный чин есть другое и лучшее государство» (Ю. Ф. Самарин. Том V. Москва, 1880 г., стр. 288. «Ст. Яворский и Ф. Прокопович»).

Феофан желает подорвать в народе «высшее представление о первосвятителе, для этого показывает народу подчиненное положение духовнаго сана: — «А когда еще видит народ, что соборное сие правительство монаршим указом и сенатским приговором установлено есть, то и паче пребудет в кротости своей, и весьма отложите надежду иметь помощь к бунтам своим от чина духовнаго».

В своей брошюре «исторический розыск», Феофан называет царя епископом, играя софистически на буквальном переводе этого слова, что значит «надзиратель»: «и понеже и над духовным чином государское надсмотрительство от Бога установлено есть, того ради всяк законный государь в государстве своем есть воистину епископ епископов», как будто епископы так называются по своей должности, а не по своему сану. «Так Феофан и думал в действительности», замечает по этому поводу проф. Флоровский. «Существует только власть и нет никакой особой духовной власти — «папежский с дух».  Прот. Флоровский. «Пути русскаго Богословия», стр. 87).

Эта доктрина была типична для той эпохи и вытекала из реформатскаго принципа: «Cuius regio, eius religio».

Государю принадлежала вся полнота власти над его страной и над всем, что там находится, а, следовательно, и над Церковью.

Этим регламентом канонический статут монархов, как сынов Церкви, подменяется немецким еретическим правом, которое поглощает свободу Церкви, т. к. монарх становится уже главою ея и деспотом. «Духовный регламент» был направлен не только против патриаршества, но и против монашества.

В России издавна монашество пользовалось высоким авторитетом: в монастырях спасались прославленные подвижники Земли Русской, монастыри были очагами веры и патриотизма, несокрушимыми твердынями против нашествия врагов, разсадниками просвещения, воспитателями народа, русские цари перед смертью принимали схиму.

На Западе монашество развивалось у католиков в связи с учением об оправдании личными заслугами. Протестанты отвергали монашество, т. к. по их учению, не дела оправдывают человека, а вера.

Феофан Прокопович о монашестве разсуждал по протестантски, считая, что вести богоугодную жизнь можно и в миру, и часто указывая на лицемерие, суеверие, гордость, связанныя по его мнению с монашеством.

В этом отрицательном отношении к монашеству Феофан вполне сходился с Петром. «Можно сказать, что Петр в каждом монахе склонен был видеть празднаго человека, готоваго при угодном случае сделаться бунтовщиком, Феофан — католика, возлагающаго упование на свои личныя заслуги» ТО. Ф. Самарин. «Стефан Яворский и Ф. Прокопович». Москва, 1880).

В изданном в 1724 г. пространном «Объявлении о звании монашеском», написанном Феофаном, содержится резкое осуждение монашества.

В духе этого «Объявления» написаны Феофаном Прокоповичем постановления о монашестве, содержащееся во 2–й части прибавления к «Духовному Регламенту» и сводящиеся к значительным стеснениям монашества.

Приведем некоторыя из них: — «Не принимать в монахи ниже тридесятаго году возраста. Женщин моложе 50–ти не постригать. Скитков пустынных строити не попускати. Монахам никаких писем как и выписок из книг не писать, чернил и бумаги не держать».

По поводу этого последняго, Гиляров–Платонов говорит: «Когда Петр И издал указ, запрещавший монаху держать у себя в келье перо и чернила, духовенство должно было почувствовать, что отселе государственная власть становится между ним и народом и старается разрушите то взаимное доверие, какое были между пастырями и паствою».

В дополнение к постановлениям о монашестве, был издан в 1723 г. следующий указ: «Во всех монастырях учините ведомость, колико в них монахов и монахинь обретаются, и впредь отнюдь никого не постригать, а на убылые места определять отставных солдат».

Двумя указами управление монастырскими вотчинами было передано особому Приказу, а монахам было повелено выдавать жалование. «Указы Петра I–го (П. С. 3. т. VII 4455, 4456, 4572), Анны Иоанновны (П.С. 3. т. ИX 6585) и Екатерины ИИ (П.С. 3. XVI12060) ограничивали число поступающих в монашество. Монастыри обезлюдили с отнятием земель и вотчин. Богатыя обители обеднели до крайности, а средния закрылись. Во многих монастырях церкви нередко стояли без глав и крестов, крыши их проростали мхом, кельи подкосившись в сторону стояли на подпорах, ограды были полуразрушенными» (Чт. Общ. люб. дух. проев. 1893, Сент. 166). Отсутствовали иеромонахи и приходилось приглашать белаго священника. В монастырях доживали престарелые и больные, а иногда все «разбродились розно» и монастырь закрывался. В одном синодальном донесении говорится: «В монастырях монахов весьма недостаточно, в числе же наличных многие к употреблению в священнослужение и прочия монашеския послушания совершенно неспособные. Как в мужских, так и в девичьих монастырях таков же недостаток» (П.С. 3. т. XI 8303).

Теперь монашество перестало являться идеалом общества как было в древней Руси, когда оно привлекало к себе одухотворенные элементы. Высшие слои общества увлекались идеями, принесенными с Запада среди простонародья распространились всевозможныя секты. Монашество же обезкровленное и обездоленное в большинстве являет собою картину распада. Так, назначенный благочинным игумен Валаамскаго монастыря Назарий в 17956 гг. жалуется на общее бродяжничество монашествующих. Но еще в 1786 г. и сам м. Гавриил делает распоряжение, чтобы монашествующие по дворам не шлялись. Настоятели смотрят на свою должность, как на источник дохода. Пьянство является общим бичем (Сведения взяты из «Христианскаго Чтения» за 1901 г., ч. 2–я, стр. 500 и др). Но вместе с тем, в середине XVIII столетия при этом полном упадке и вымирании неожиданно наступают признаки весны. Так после строгой и суровой зимы вдруг начинают пробиваться из недр земли новые, молодые побеги свежей растительности. Пролился теплый благодатный дождь. Повеяло духом. Началось Воскресение. И яркая, благоуханная весна вступила в свои права.

Две сильныя личности дали толчок этому возрождению: один — Архимандрит Паисий Величковский за пределами России возобновляет учение о духовной молитве, другой — Преосвященный Гавриил, митрополит С.-Петербургский создает питомники, откуда это учение могло распространяться. Переведенное Паисием Величковским и изданное митрополитом Гавриилом «Добротолюбие» послужило основанием этому движению.

Настоящий труд позволяет нам вкратце коснуться того великаго значения, какое имел Паисий Величковский для жизни всей религиозной России за 2 последния столетия. Повторим слова оптинскаго составителя его жизнеописания: «Мы, россияне, должны чувствовать излиянную на нас Промыслом Божиим через него духовную пользу, не для одного монашества, но и для укрепления всей Православной Церкви». Житие и писания молдавскаго старца Паисия Велич. Москва 1847 г).

Схиархимандрит Паисий, в миру Петр Иванович Величковский, сын священника был, как он сам любил выражаться, «родимец Полтавский» (1722–1794).

«Старец Паисий», говорит проф. прот. Флоровский, «не был самостоятельным мыслителем, а был вообще скорее только переводчиком, чем даже писателем. Однако в истории русской мысли у него есть свое место, и видное место… есть что–то символическое в том, что, совсем юноша, он уходит из Киевской Академии, где учился, странствует и идет в молдавские скиты, и дальше на Афон. В Киеве он твердо отказывается и перестает учиться, ибо не хочет учиться той языческой мудрости, какой только и учили в Академии: «слыша бо в нем часто вспоминаемых богов и богине еллинских и басни пиетическия, возненавидех от души таковое учение» (здесь разумеется, очевидно, просто чтение древних авторов). Паисий не пошел в Академии дальше синтаксимы: «точию грамматическому учению латинскаго языка научился бех». Это было в ректорство Сильвестра Кулябки. По преданию, Паисий укрекал его за то, что в Академии мало читают отцов…

Из латинской школы Паисий уходит в греческий монастырь. Это не был уход или отказ от знания. Это был возврат к живым источникам отеческаго богословия и богомыслия… Паисий был прежде всего, устроителем монастырей на Афон е и в Молдавии. И в них он возстанавливает лучшие заветы Византийскаго монашества. Он как бы возвращается в ХИ–й век. И не случайно так близок был старец Паисий к преп. Нилу Сорскому: он возобновляет и продолжает именно его прерванное дело (литературная зависимость старца Паисия от преп. Нила вполне очевидна). Это было возвратное движение русскаго духа к Византийским отцам… Еще на Афон е Паисий начал собирать и проверять славянские переводы аскетических памятников. Это оказалось трудной работой, по неискусству древних переводителей и еще более по нерадению переписчиков. Очень нелегко оказалось собрать и греческия рукописи. Нашел Паисий нужныя ему книги не в больших обителях или скитах, но в небольшем и отдаленном уединенном ските св. Василия, недавно пред тем устроенном пришельцами из Кесарии Каппадокийской. И там ему объяснили, «яко книги сия самым чистым еллино–греческим языком суть написаны, егоже ныне кроме ученых лиц, едва кто от греков, мало что разумеет, множайши же отнюдь не разумеют, того ради и книги таковыя мало не в всесовершенное приидоша забвение»… С переселением в Молдавию переводческая работа старца Паисия становится планомерной, особенно в Нямецком монастыре (с 1779 г.). Паисий очень ясно понимал все трудности переводческаго дела и всю Необходимость знания языков для этого. В первое время он опирался на молдавские переводы. Он собирает у себя большой кружок писцов и переводчиков, посылает своих учеников учиться по-гречески даже в Бухарест. И сам с большим увлечением входит в эту литературную работу. «Како же писание удивлятися подобает: немощен бо телом отнюд бяше, и во всем правом боку бяху ему раны: на одре убо, идеже почиваше, окрест облагаше себе книгами: ту положени бяху словари разноязычнии, Библия Греческая и Словенская, Грамматика Греческая и Словенская, книга из нея же превод творяше, посреди же свещи: сам же аки малое отроча, седя согнувшеся всю нощь писание, забывая и немощь тела и тяжкия болезни и труд». Старец был очень строг к своим переводам, боялся их широко распространяте — «аки по всему храмлющи и несовершении»… Переводили у него и с латинскаго… Нямецкий м–рь становится при старце Паисии большим литературным центром, очагом богословски–аскетическаго просвещения. Литературная деятельность органически здесь сочеталась с духовным и «умным деланием». О старце Паисии списатель жития замечает: «ум же его всегда соединяем бе любовию с Богом, свидетель сему — слезы»… И в тот век душевной раздвоенности и разорванности проповедь духовнаго собирания и цельности получала особую значительность. Издание словенорусскаго Добротолюбия было событием не только в истории русскаго монашества, но и в истории русской культуры вообще. Это был сдвиг и толчок … Интересно сравнить: Феофан Прокопович был весь в ожиданиях и в новизне, в будущем, прогрессе; а старец Паисий, — он весь в прошлом, в преданиях, в предании. Но именно он был пророком и предтечей… Возврат к истокам был открытием новых путей, был обретением новых кругозоров»… (Прот. Флоровский. «Пути Русскаго Богословия». Париж 1937 г., стр. 127) «Подвиги, наставления и писания Молдавскаго Старца Паисия», говорит оптинский издатель его жития, «соотечественника отношения нашего и по месту рождения и по союзу любви, имели великое влияние на российские монастыри, пример жизни и свет учения его пролился обильно на российское монашество. Ибо многие из россиян, ищущих спасения и отрекшихся мира и яже в мире, странствуя в Палестине, Афонской горе и Молдо–влахии, и собирая, подобно пчелам с цветов, мед спасительнаго учения от обитавших в тамошних местах подвижников, находили особенно в обители старца Паисия величайшую духовную пользу, научаясь примером его высокой жизни и медоточивыми наставлениями, подвигам монашеским и внутреннему деланию умной молитвы. По возвращению в Россию, они передавали приобретенное ими там духовное сокровище и другим ищущим спасения, некоторые начальствуя над обителями, а другие находясь в числе братства» (Житие молдавскаго старца Паисия Велич. Москва 1847 г. Предисловие стр. 1).

Предварительный обзор


Прот. о. Сергий Четвериков в жизнеописании своем старца Паисия Величковскаго (т. 2–й) разделяет сферу проникновения и распространения его учения на три округа: 1) северный, 2) центральный и 3) южный. В северном он отмечает следующие центры: Соловки, Валаам и Александро–Невскую Лавру, которая собственно и была главнейшим средоточием всего. В Соловках насадителем Паисиевых преданий был иеросхимонах Феофан. По смерти киевскаго старца Досифея, Феофан переселился на Соловки, куда и перенес заветы старца Паисия. На Валааме и в Александро–Свирском м–ре трудились ученики старца Паисия — схимонах Феодор и иеросхимонах Клеопа. От них учение перешло в Оптину Пустынь через старца Леонида. Но вся душа севернаго движения сосредоточена в Петербурге. Оттуда исходит назначение настоятелей–возобновителей. Так, например на Валаам выписан из Сарова игумен Назарий и из иных мест и другие настоятели. В руках митрополита Гавриила соединились все нити и он дает нужный толчок и направление.

У негоже в Лавре первоначально появляется Филарет (впоследствии Новоспасскаго монастыря старец), который в дальнейшем руководил братьями Путиловыми, из которых схиархимандрит Моисей был великим Оптинским настоятелем. Тот же Филарет руководит в Москве четой Киреевских — сотрудников старца Макария Оптинскаго по изданию святоотеческой литературы. Наконец, в А. Н. Лавре пребывает о. Афанасий (из сенатских секретарей), принесший м. Гавриилу «Добротолюбие» от старца Паисия.

Теперь бегло разсмотрим центральный округ: главные пункты его — Москва, Владимирская и Калужская епархии и Брянский монастырь Орловской епархии, Рославльские леса. Наиболее выдающейся здесь личностью является о. Клеопа, настоятель Введенской пустыни Владимирской епархии. Этот о. Клеогга жил долгое время со старцем Паисием, сначала на Афон е, затем в Драгомирнском м–ре и, м. б., в Секуле, и вышел в Россию еще до 1778 года. Мы приведем ниже о нем подлинный разсказ его ученика — архимандрита Феофана Новоезерскаго, входящий в автобиографию последняго. Учениками о. Клеопы были: упомянутый арх. Феофан, друг его арх. Игнатий, полагавший с ним начало в Санаксарской обители. Арх. Игнатий был после о. Клеопы строителем Введенской пустыни, позднее Пешношской и в 1788–м году он возобновляет Тихвинский мр–ь в Новгородской епархии. Кончает жизнь он свою в 1796 г. в Симоновом м–ре, будучи также его возобновителем. Другой ученик старца Клеопы — Макарий Пешношский, (заместитель Игнатия после его перевода в Тихвин) Его монастырь был разсадником, откуда было взято 24 настоятеля в разные монастыри и, между прочим, оттуда взят был Авраамий, — возсоздатель Оптиной пустыни. Макарий Пешношский был в духовной переписке со старцем Паисием. Другим важным пунктом, откуда развилось Паисиевское движение была Москва, и в ней Симонов и Новоспасский мр–и. В первом подвизался ученик Паисия монах Павел, пострадавший от французов в 1812 г. и другой ученик Паисия — Арсений. Настоятелем был, как мы упоминали — арх. Игнатий, ученик старца Клеопы. В Новоспасском м–ре жили иеромонахи Филарет и Александр — ученики Паисиева ученика Афанасия (Захарова) бывшаго ротмистра гусарскаго полка (не надо смешивать с другим о. Афанасием, принесшим Добротолюбие). Иеромонах Афанасий (Захаров) жил при старце Паисии более семи лет и принял от него монашеский образ. Занимался выписками из отеческих книг о молитве, смирении, послушании, терпении и любви. И сам преуспевал в этих добродетелях. В 1777 г. о. Афанасий вернулся в Россию и жил во Флорищевой пустыни, откуда ездил в Москву, где и общался с иеромонахами Филаретом и Александром (последний был в переписке с самим старцем Паисием). Скончался о. Александр в 1823 г. в Площанской пустыни Орловской епархии. Другим важным местом, где переплетают духовныя нити, шедшия от старца Паисия, был Брянский Свенский мр–ь. Там подвизался схимонах Афанасий из сенатских секретарей (тот самый, который доставил митрополиту Гавриилу Добротолюбие). Схимонах Афанасий, оставив мир, странствовал по святой Афонской горе и Молдавии, был у старца Паисия, который поручил его своему ученику Софронию. В оптинском жизнеописании старца Паисия имеется замечательное письмо старца Софрония к о. Афанасию о том, как храните мир Душевный (Житие молдавскаго старца Паисия Велич. Москва, 1847 г., стр. 312). Он скончался в 1811 г. на руках о. Афанасия (Захарова). Первый о. Афанасий руководил братьями Путиловыми (настоятель оптинский Моисей), а второй о. Афанасий (Захаров) руководил в бытность в Площанской пустыни будущим старцем оптинским Макарием. От перваго о. Афанасия в Свенском м–ре имел возможность узнать о духовном делании и настоятель м–ря, впоследствии ректор Московской Дух. Акад. Калужский епископ и Киевский митрополит, покровитель монашества и старчества знаменитый Филарет, который был создателем оптинскаго скита в 1822 году. Он убедил подвижников, живших в Рославльских лесах, основать скит при Оптиной пустыни. Таким образом, прибыли в Оптину пустынь о. Моисей с братом своим Антонием и пустынники Иларион и Дорофей. Оптина явилась, как бы чашей, куда сливалось все драгоценное духовное вино.

Теперь скажем о третьем Южном центре. Из непосредственных учеников старца Паисия известны на юге: монах Герасим, постриженник старца Паисия и др. В Екатеринославской епархии подвизался иеросхимонах Ливерий. Его учеником был инспектор духовной семинарии инок Макарий (Глухарев), впоследствии знаменитый начальник алтайской миссии. Широкое влияние на юге России имел известный иеросхимонах Василий (Кишкин). Он имел счастье слушать беседы Тихона Задонскаго и был другом Антония Воронежскаго. Его учеником был также Моисей Оптинский. Другим его учеником (и одновременно арх. Феодосия, пришедшаго из Молдавии в Сафрониеву пустынь), был знаменитый подвижник Глинской пустыни Филарет. От него идет Глинская линия старчества. Там был после него не менее известный арх. Илиодор, имевший пророческия видения о судьбах России и последним там старцем был Иассон, в схиме Иоанн, «списатель» жития схиархим. Илиодора.

Такова схема: север, центр и юг. Но главным нервом откуда шел двигательный ток распространения Паисиева движения был север: Ал.

Нев. Лавра в Петербурге, где пребывал великий митрополит Гавриил, который планировал, насаждал, укреплял и взращивал свой духовный сад, принесший столь блистательные плоды.

Поэтому мы коснемся в своем повествовании главным образом севернаго округа и попутно тех лиц, которыя входили в соприкосновение с его главными деятелями.

Вот краткая биография митрополита Гавриила: он был сыном синодальнаго иподиакона (в мире Петр Летров). Родился в Москве 18 мая 1730 г. Обучался в московской славяно–греко–латинской академии. Кончил курс в 1750 г. В следующем поступил справщиком в московскую синодальную типографскую контору. В 1758 г. принял монашество и назначен учителем в Лаврскую семинарию. Затем, последовательно проходит должности: ректора этой семинарии, наместника Лавры и ректора славяногреколатинской Академии. В 1763 г. назначен на Тверскую кафедру, где и оставался до 1770 г., когда он был переведен архиепископ в Петербург. 1–го января 1775 г. его ведению была подчинена и новгородская епархия. В 1783 г. ему дан был титул митрополита. Обеими епархиями управлял до 1799 года, когда назначен был митрополитом Новгородским и Олонецким с уволнением от управления петербургской епархии. 19 декабря 1800 г. уволен на покой по болезни. Скончался 26–го января 1801 года в Новгороде.

Личность митрополита Гавриила носила, в силу обстоятельств, двойственный характер. Великий аскет и подвижник, он для внешних был пышный сановник екатериненскаго времени, кавалер ордена Андрея Первозваннаго. Однажды, сопровождая крестный ход из Казанскаго Собора в Александро–Невскую Лавру (около 3–х верст), Екатерина всю дорогу провела в разговоре с митрополитом и нашла, что он «муж острый и резонабельный». Она ему посвящает перевод Мармонтелева Велизария и заказывает его портретный мраморный барельеф для лаврскаго собора, котораго он был строителем. Митрополит несет еще на себе и чисто светское почетное звание: он состоит вице-президентом Академии Наук, где часто председательствует в отсутствии Дашковой. Он много потрудился и при издании словаря, куда вложил и свой личный труд. Он охраняет церковныя древности и археологическия ценности. Спасает древния книги. Но с другой стороны — в своей келейной жизни — этот пышный вельможа и ученый муж — является смиренным подвижником «все молится в землю», питается гретыми щами, говоря, что, быть может, скоро и этого не будет. Он не вступает в открытую борьбу с правительством, не пытается переубеждать власть имущих и внушать им свою точку зрения, но он твердо ведет свою линию: созидает, возрождает и обновляет церковную жизнь. Мы здесь не будем входить во все детали его широкой деятельности, его забот по созданию Невской Академии, которую он поставил на должную высоту, его заботу о семинариях и нисших школах. Скажем только, что он не только занимался учебной программой, но входил сам во все мельчайшия подробности быта подведомственных ему учебных заведений. Церковная проповедь, раскол, богослужение, духовенство — все было предметом его величайших забот.

Келейник митрополита Гавриила, арх. Феофан, приводит случай обращения в Православие ожесточеннаго раскольника. Случай этот дает понятие о духоносности и силе молитвы преосвященнаго Гавриила.

«Видя, что никакими убеждениями нет возможности вразумите раскольника, митрополит Гавриил обратился к образу Божьей Матери с такою молитвою: «не могу это жестокое сердце привести в чувство. Ты уже, ими же веси судьбами, обрати его». Тот смягчился и стал просить посмотреть, как служат литургию. Старичок игумен Нифонт служил. Вдруг превеличайшее благоухание услышал Ксенофонт и видит свет, а этот свет явился и опустился в потир. После этого обратился, а прежде и слышать не хотел, — сядет и шапку нахлобучит. Пошел на Валаам и там постригся».

Кроме внешней деятельности, м. Гавриил трудился еще как проповедник и церковный писатель. В проповедях он действовал на разум слушателей в отличие от м. Платона, который действовал на чувствительность и воображение. Однажды в день  тезоименитства Екатерины, м. Гавриил имел смелость говорить против крепостного права в ея присутствии, разумеется, всей придворной знати. Он был плодотворным писателем и труды его имели большое значение в его эпоху. Но главным детищем м. Гавриила было монашество, на возстановление котораго он и положил все свои силы.

Митрополит Гавриил безспорно является центральной фигурой в эту эпоху возрождения. Расцвет монашества обязан ему в большой степени. Его келейник, старец Феофан метко о нем выразился: «Монашество, даром, что все по школам учился, знает лучше нашего». Это был святой подвижник и аскет. путь святости был ему оттого не чужд, что этим путем шел он сам. Из автобиографии его келейника мы узнаем подробности его домашняго быта. — «Вот и преосвященный Гавриил муж был добродетельный, премудрый, богослов и философ, а больше всего то, что угоден Господу Богу. Я сподобился послужить ему недостойный. Господь Бог привел меня послужить такому великому мужу. Десять лет жил я у него. Преосвященный Гавриил прозорлив был и великий святитель был». И далее он говорит о своем Владыке: — «Преосвященный Гавриил был все в слезах, все плакал. Когда служил, все со слезами служил». — «У преосв. Гавриила положено было раздавать нищим каждый день  50 рубл., это медних только, а ассигнациями и золотом сам раздавал, да по 300 рублей каждый месяц на тюрьмы. Медныя деньги раздавал я, и по всем тюрьмам я же развозил. А как был воздержан преосвященный, то это видно из следующаго: когда он кушал один, то всегда было два блюда — кусок свежепросоленной осетрины и уха, а когда архимандриты обедали, то четыре блюда и не более. В каждый постный день  ел только однажды. Раз приехал к Преосвященному Псковский Ириней, а у Преосвященнаго рыбнаго то кушания не было приготовлено. Подают пироги с горохом, тот говорит: — «Что это такое?» Преосвященный смеется: — «Пироги с горохом. Ты я думаю едал. Что разве забыл?» — Ну перекрестился преосв. Ириней: — «Благослови, Господи, есть новаго изобретения кушание пирожки с горошком». В постный день  стол был: щи с грибами и с постным маслом. Я говорю Преосвященному: «У нас есть всякия масла, даже миндальное — не угодно ли с теми приготовлять кушания?» Преосвященный изволил сказать: «Надобно, брат, привыкать к этому, может быть со временем и этого не будет». Однажды говорит: «Навари-ка ты мне щей на неделю, только можно было разогреть». А я говорю: «чтоб заморозить — ведь это не так хорошо». — «То-то я примечаю, нет уже вкусу–то никакого». После ранней обедни никогда не кушал. В 9 часов уедет в Синод, а в 3–м приедет. К вечерне и утрени всегда ходил. Он любил строиться. Троицкий собор в Лавре при нем украшен. Когда в дворец ездил, то прежде всего молился Богу, все в землю. Однажды кладет поклоны земные, — я пришел, он говорит мне: «Дай Бог, чтоб сегодняшний день  так прошел». Перед смертью своей в Новгороде так говорил: «О, это столетие–то страшное начинается». Умер он без меня, в то время послал меня с Лаврою разсчитаться. Умер сидя. Секретныя письма перед этим все я писал: он не доверял никому другому. Я за неделю до кончины был у него с о. Назарием, сидел с нами за столом, только уже мало кушал. За год предчувствовал свою кончину и, когда я был у него, говорил мне:

«Близка моя кончина». Приобщался перед смертию почти каждый день. Перед смертию послал за преосв. Антонием — тогда бывшим викарным в Новгороде и за другим кем–то из консистории, призвал их и говорит: — «Ведь у меня ничего спрятаннаго нет — не ищите». Отставлен он был 24 декабря 1800 года, а 1801 г., января 28–го, скончался, а император Павел на 12–е марта того же года скончался, только что 6 недель прошло после смерти Митрополита» (Старческия советы ХVIII и XIX веков». 1913 г., стр. 208, 214, 215, 222, 223. Москва).

Надо сказать несколько слов об архимандрите Феофане, записки котораго мы толькочто приводили. Феофан — это талантливая и даровитая русская натура. Речь его простонародная, но вместе с тем, крайне образная, остроумная и живописная, она дает нам живые портреты и верныя картины тогдашняго быта. Меткими и мастерскими штрихами рисует он свои наброски. Где он только не был и кого он только не встречал. Начиная с Святителя Тихона Задонскаго, он имел близкия отношения ко всем многочисленным подвижникам своей эпохи. Поэтому м. Гавриил, — человек книжный и не имевший случая путешествовать и общаться с разнообразными людьми, очень ценил его в этом отношении и пользовался связями своего келейника с миром истинных подвижников. При возсоздании обителей Феофан оказывал неоценимыя услуги, рекомендуя в соответственное место соответственнаго человека. Таким образом все тайные рабы Божие, укрывавшиеся по глухим захолустьям, были выдвинуты вперед и поставлены на свещнице «да светят всем в доме».

Вот подлинный разсказ арх. Феофана о возобновлении Тихвинскаго монастыря.

«Малороссы меня не любили — и вот за что: прежде монастыри вверялись им — все малороссиян определяли в архимандриты, — и все монастыри опустели. Преосвященный тужил о сем и пекся о их исправлении, спрашивал меня о духовных старцах, нет ли мне известных, годных для сего, а я говорил ему о всех своих знакомых, с которыми вместе жил у старцев в послушании, в Петербург перетаскивал их, например: вот отца Назария, отца Игнатия, отца Иону и прочих.

В Новгородской епархии все монастыри опустели. Клопский монастырь упраздните хотели, в Тихвинский монастырь приехал Преосвященный (и я был с ним), посмотрел, увидел его в великом упадке и сказал:

«О! как запустел». Архимандрит тут был старичок Евфимий. Преосвященный, возвратясь из сего монастыря в Петербург, спрашивает меня: — «Кого бы сделать архимандритом в Тихвин?» — Я отвечал: — «Ежели угодно будет вашему преосвященству, то пешношскаго строителя отца Игнатия». Изволил спросить меня: — «Ты знаешь его?» Я сказал, что вместе жили в Санаксарской пустыни. Он приказал написать в Синод доклад, взял его с. собою и предложил Синоду, что нужно Тихвин монастырь поправить, как сам лично видел, в каком он великом упадке, и находит способным к тому пешношскаго строителя Игнатия. Но как он не учился богословию и прочим наукам, хотя с великими природными дарованиями был, то Синод не соглашался неученаго в архимандриты произвести. Так продолжалось это с полгода. Напоследок, приехавши из Синода Преосвященный был весел и сказал мне: «Ну, слава Богу! Синод согласился». Итак, первый неученый, о. Игнатий произведен был в архимандриты, и с того времени началось производство в архимандриты неученых. Он завел порядок в Тихвине, при нем началось стенное росписание живописью соборной Тихвинской церкви. Потом о. Игнатий переведен в московский Симонов монастырь, который был упразднен, и стоял в нем конный полк. Он его возобновил попечением именнаго московскаго гражданина А. И. Долгова» (Там же, стр. 212–213). Другой выдающейся личностью, выдвинутой архимандритом Феофаном был о. игумен Назарий — Саровский подвижник. М. Гавриил поручил ему возстановление Валаамской обители. Из епархии и Саровской пустыни, не желая его отпускать, дали отзыв, что он человек малоумный. Митрополит ответил: — «У меня много умников, пришлите своего глупца». В 1782 г. он вступил в должность строителя Валаамскаго монастыря.

Отец Назарий, в миру Николай Кондратьевич, сын причетника села Аносова, Тамбовской губ., родился в 1735 г. На 17–ом году ушел в Саровскую пустынь, в 1760 г. пострижен и в 1776 посвящен в иеромонахи. О. Назарий строжайшим образом соблюдал устав. Чтение священное было пищею его души. Его мысль настолько была проникнута божественным, что для дел мирских он не знал и слов, как говорить о них. Когда же говорил он о Боге, то слушатели забывали время. Все свои беседы он основывал всегда на изречении Св. Писания. Слово его было прямо, право и резко. С виду он был строг и как бы неприступен, но сила его слов привлекала к нему сердца. Одежда его была близка к рубищу. Обитель Валаамская, куда был назначен строителем о. Назарий, расположенная на острове среди Ладожскаго озера, представляла особое удобство для иноческой жизни. Эта обитель на протяжении своей истории дала не мало великих угодников, как Герман и Савватий, и Александр Свирский. Теперь она пришла в полный упадок. Обитель состояла за штатом, средств к содержанию не было, здания рушились, немногочисленное братство состояло из престарелых людей. Некому было служить, некому петь на клир осе.

В день  закладки собора с церковью в нижнем этаже во имя преп.

Сергия и Германа, было следующее видение иноку Иннокентию: — «В монастыре необычайное стечение разнаго народа, и все ожидают прибытия м. Гавриила для положения основного камня. Вскоре явился сам Владыка, облеченный в мантию и с жезлом архиерейским в руке, по обе его стороны шли два светолепных схимника. Приблизились к месту, где почиют многоцелебныя мощи преп. Сергия и Германа; они остановились, осенили крестным знамением святую могилу и все пространство, назначенное под строение и стали невидимы» («Сказание о жизни преп. Сергия и Германа». СПБ. 1908 г., стр. 26).

При о. Назарии возник внутренний четыреугольник обители, и состоящий из каменных сооружений: собора, двух церквей, ризницы, трапезы и келлий. Монастырь включен в число штатных монастырей, и штат определен в 30 человек, строитель возведен в сан игумена. Императором Павлом пожалованы монастырю Кюменския рыбныя ловли, главный источник его содержания. По воле митр. Гавриила, О Назарий ввел на Валааме общежительный устав Саровской пустыни и установил три рода жизни: общежительный, скитский и пустынный. Слава о Валааме стала расходиться по православному миру, даже приходившие туда Афонские иноки смотрели на него с удивлением, говоря, что по внутреннему устройству он выше Афонских монастырей.

Отец Назарий подавал всем пример своей жизнью. Строгий исполнитель устава, он во всех трудах общежития подвизался впереди всех. Особенно любил он безмолвие и удалялся на целыя недели в уединенную пустыню. Кроме возстановления древняго Валаама, о. Назарий оказал великую услугу делу православной проповеди в русских североамериканских владениях. По благословению Синода, он избрал из братии Валаама десять человек миссионеров. Из них особенно памятны: архимандрит Иоасаф, начальник миссии, возведенный в сан архиерея и утонувший, иеромонах Ювеналий, принявший мученическую кончину, и монах Герман. Последний был ярким носителем Паисиевской традиции; не смотря на все трудности миссионерской работы среди дикой Аляски, идя путем «внутреннего делания» и уча этому других, он достиг святости в такой мере, что был в общении с миром духов и с природой: молитвой останавливал наводнение, пожар, кормил из рук диких зверей, творил чудеса и даром прозорливости видел на десятки и сотни лет вперед.

Вот два случая из жизни о. Назария. В царствование Екатерины II у Петербурга произошло морское сражение со шведами. Весь город был в страхе, митрополит молился, заключившись в келлию. В это время о. Назарий настоятельно потребовал свидания с митрополитом и уверил его в победе и безопасности. В подтверждение своих слов показал на стороне моря души убитых воинов восходящих на облаках к небу. Другой случай такой. Сановник К. подвергся царской немилости. Его жена умоляла о. Назария молиться за мужа. Тот обещал попросить царских приближенных. — «Всех уж просила», отвечала жена опальнаго. — «Да не тех кого надо», ответил о. Назарий и, взяв у К. много мелких денег, отправился раздавать их бедным. Только к вечеру он, роздал все и вернулся в обезпокоенную семью со словами: — «Ну, слава Богу, обещали все приближенные царские просить за вас». Вслед за тем пришло известие, что дело кончилось благополучно. Тогда, отвечая на вопрос, объяснил о.Назарий кто те приближенные, которых он просил и какого Царя.

Когда был предпринять перевод – пересмотр перевода «Добротолюбия», присланнаго м. Гавриилу старцем Паисием проверяли таковой учителя, знающие греческий язык, Александро–Невской Академии. Митрополит предписал ученым переводчикам во всем советываться с духовными старцами и, прежде всего указал на о. Назария. «Они из опыта лучче вас понимают духовныя истины», сказал Митрополит. В 1801 г. о. Назарий испросил себе увольнение на покой. Он вернулся в Саров, где полагал начало монашеству. Там он устроил себе пустынную келью в лесу при речке Саровке. Когда хватало сил, он в ночное время ходил по лесу, совершая на память молитвословие 12–ти псалмов, и к разсвету возвращался в келью. Не раз встречался он с медведями, которые его не трогали и он их не боялся. Многие отшельники поверяли ему свои помыслы (Одним из таковых был и преп. Серафим. Эти годы соответствовали центральному периоду подвига преп. Серафима, когда он жил в лесу пустынником. Можно с уверенностью предположить, что не без участия о. Назария познакомился преп. Серафим с «Добротолюбием», на которое он многократно впоследствии ссылается. В одном жизнеописании преп. Серафима есть прямое указание на их близость с о. Назарием).

В Тамбовском и Нижегородском краю образовалось под руководством о. Назария много женских общежитий. Имея дар прозорливости, о. Назарий видел обнаженными человеческия мысли и грехи. Делатель умной молитвы, так писал о ней старец — «Помолимся духом, помолимся и умом. Взойдите–ка в слова апостола Павла: «Хощу рещи лучше пять слов умом, нежели тысячу языком». Изобразите не могу, сколь мы счастливы, что сии пять слов удостоилися говорить. Что за радость. Господи, Иисусе Христе, помилуй меня грешнаго. Вообразите-ка: Господи, Кого я называю. Создателя, Творца всего, Кого вся силы небесныя трепещут. Ум и сердце собрать во едино, глаза закрыть, мысленныя очи возвести к Господу. О сладчайший и дрожайший, Господи, Иисусе Христе Сыне Божий».

После пятилетняго пребывания в Сарове, о. Назарий скончался, 74 лет — 23 февраля 1809 г. и погребен у алтаря теплой церкви Поселянин. «Подвижники 19–го века». СПБ. 1910 г., стр. 120).

Вернемся к архимандриту Феофану Новоезерскому так много способствовавшему возрождению древних обителей.

В мире Феодор Соколов, (17521832), из мелкопоместных дворянской семьи. По тому времени образования большого он не получил, кроме простой грамотности. Он читает духовныя книги и с детства стремится к монашеству. 19–ти лет сначала уходит в Саров, где знакомится с о. Назарием, на котораго он впоследствии указывает м. Гавриилу для возобновления Валаамской обители. Саров показался молодому послушнику еще недостаточно «жестоким» и он поступаете к о. Феодору в Санаксар.

Вот что разсказывает о ней арх. Феофан: — «Мы искали, где бы жестокая жизнь была, подольше службу выбирали — в Саровской пустыни… Нет, еще слабо; пошли к о. Феодору в Санаксар. Обитель без ограды, забором огорожена, церковь маленькая, волоковыя окошки, внутри и стены не отесаны, и свеч–то не было: с лучиной читали в церкви. И платье–то какое носили! Балахоны! Один смурый кафтан был для одного, который для покупок выезжал. Начало–то недостаточное и трудное. В лаптях ходили, — одни было мелко плетены, другия крупно; так и лежали: одна куча маленькие, другая — крупные. Ноги обертывали онучами из самых толстых изгребней, а босиком не ходили. Придут к о. Феодору: «Что благословите взять ступни». И велите самому выбрать — из маленьких и выберут. Отец Феодор позовете: «поди–ка сюда», — и возьмете у него. Случалось это с о. Игнатием: и у него отбирал частыя ступни, и бранивал за то, что на лапти прельстился, а Игнатий был из придворных. Начнут (братия) говорить: — «живи, живи, а и в этом утешения не сделают, в каких-нибудь ступнях». Услышите это о. Феодор, призовете: — «что там?» — «Да вот, батюшка, какое смущение, и в этом–то утешения не сделаете». Начнете представлять: «Что вы из эдакой безделицы теряете спасение».

Да! мы жили у старцев духовных. Я с Макарием в одной келье жил. Ему больше всех искушения было от о. Феодора. О. Феодор нарочно искушал, давал балахоны худо сшитые, с долгою спиною или и заплатами. Один из таких балахонов о. Феодор и даете о. Макарию, — тот смущается, придете к о. Феодору, показываете, как на нем сидите балахон, какая спина несоразмерная. О. Феодор начнете увещевать: — «Зачем пришел в монастырь? да есть ли разум? Что вы! Чем занимаетесь! Лишаетесь милости Божией. Что вы занимаетесь тряпками! А надобно заниматься, душу–то свою очистить, чтобы ни к чему временному не пристраститься». А после и привыкли. А что бы при себе что–нибудь иметь — ничего уж не было. Огня в келье никогда не бывало. А послушание было такое, что я сам и полы мыл, и пищу варил и щепки собирал и ложки мыл; сами караулили по ночам, походим, да поклонов несколько земных и положим — помолимся. А всенощная продолжалась в Санаксаре 7 часов. Когда закладывали в Санаксаре церковь, где алтарю–то быть, вдруг прилетел рой пчел. О. Феодор велел о. Герасиму огрести в улей, с тех пор все пчелы в монастыре. Смущались некоторые, что о. Феодор двумя монастырями управлял: своим и женским Алексеевским, который он завел. Ходили к знаменитому схимнику Досифею в Киев, говорили, что о. Феодор два монастыря — мужской и женский — имеет под своим управлением. «Вы слабости какия в нем заметили?» — «Нет, он строгой жизни». — «Недостатки что–ли какие есть?» — «Нет никаких». — «За кого вы его почитаете?» — «За святого». — «Что он грамоте знает?» — «Ученый». — «Что вы сомневаетесь, не сомневайтесь. Умная голова не только два стада, и десять может пасти». Так и успокоились.

А отец–то Игнатий раза два к преосвященному при мне уже бегал, и когда был поставлен иеродиаконом, то с вечера примочил волосы, заплел, да после и расчесал, надел парчевой стихарь, а в лаптях. Как стал на амвон, о. Феодор его подозвал: — «Ты», говорит, «павлин, хвост–то распустил, посмотри на ноги–то. Поди сними стихарь–то». Тот оскорбился и убежал ночью к преосвященному Иерониму жаловаться, что пристыдил, посрамил меня, а преосвященный и прислал его к о. Феодору, чтобы на поклоны поставил. О. Феодор никого из братий не удерживал в монастыре силою, и говорил: — «У меня ворота отворены для всех, кто хочет выходить». А уж не терпел слова «не хочу», и слышать не мог.

Взгляды о. Феодора характеризуете и следующий случай: «Однажды о. Феодору необходимо было, по монастырским нуждам своим, поехать в Москву, где и пробыл он месяца два. В это время приходили к нему усердствующие люди, ради совета и пользы душевной, а благородные господа почти каждый день  приглашали его к себе кушать, присылая за ним своих лошадей. У одного господина случилось о.Феодору таким образом встретиться и кушать вместе с другими настоятелями и игуменами московских монастырей. Зашел между ними разговор о монашеских одеждах. Вероятно, старец, как пустынник, одет был скудно, и тем невольно, как бы укорял московских отцов, одетых не по пустыннически. Московские отцы говорили, что им, в столичном городе, нельзя носите одежды из простой и дешевой материи, и спрашивали у о. Феодора мнения его об этом. Отец Феодор сказал: «Могли бы вы, святые отцы, иметь благословное себе оправдание, если бы при пострижении, пред св. Евангелием, давали свои обеты о претерпении нищеты по другим каким правилам, но как чин пострижения один и обеты одни, то не много требуется толкования. По страстям же толковать и послаблять себе, это в свое время послужит только в осуждение таковым себе потакателям. Неприлично духовным людям иметь богатое платье, келейных служителей светских с пуклями, также богатыя кареты, как знак любви к пышности» («Старческие советы». Москва. 1913 г, стр. 420).

Между тем, в 1774 г., случилось обстоятельство, имевшее важное значение для всего братства Санаксарской обители: о. Феодора неожиданно постигло тяжкое испытание. Виновником его бедствия был тогдашний Темниковский воевода Нилов. За несколько лет перед этим, он упросил о. Феодора быть его духовным отцом, на что последний согласился, но не иначе, как под условием, чтобы духовный сын повиновался ему во всем, что касается спасения души. Сначала он, действительно, был послушен духовному отцу, но потом стал нарушать посты, делать притеснения городским жителям и при каждом удобном случае брать с них поборы. Все увещания и обличения о. Феодора были тщетны. Наконец, одно обстоятельство до крайности огорчило старца: в самую горячую пору полевых работ воевода заставил крестьян строите ему покои. Крестьяне пришли к о. Феодору с просьбой заступиться за них перед воеводой, выпросить им позволение убрать поля, чтобы не погибнуть с голода. Тронутый их бедствием, старец поехал в Темников. Воевода, давно наскучив его наставлениями и упреками, велел позвать его в канцелярию: здесь старец не затруднился высказать ему все, что считал своим долгом сказать, по поводу беззаконных поступков своего духовнаго сына, а этот последний приказал немедленно составить протокол, что настоятель Санаксарской пустыни перед зерцалом называл его грабителем и другими оскорбительными именами. Началось дело, по которому состоялось определение — Санаксарскаго настоятеля, как человека безпокойнаго, отправить в Соловецкий монастырь в число братства. В виде снисхождения к виновному приказано было отпустить с ним в сундуках его имение, сделав ему предварительно опись. Когда явился чиновник для описания имущества, о. Феодор показал ему шерстяной войлок с жесткой подушкой, овчинную шубу, мантию, рясу и сказал: «Описывайте». В этом состояло все его богатство» («Жизнеописания подвиж 18 и 19 в «, Декабрь. Москва, 1910 г, стр. 107).

В Соловках о. Феодору пришлось пробыть лет 10, пока о. Феофан не попал в келейнику к м. Гавриилу, который добился пересмотра этого дела и реабилитации о. Феодора.

Вернемся теперь к прерванному разсказу об арх. Феофане. После того, как был сослан о. Феодор, обитель Санаксарская совсем сиротеет: ее оставляют о. о. Игнатий и Макарий, перейдя в Введенскую пустынь к знаменитому старцу Клеопе. К ним решился присоединиться и Феофан. Настоятель о. Клеопа получил воспитание иноческое на Афон е, упражняясь в умной молитве и духовном делании вместе с великим старцем Паисием Величковским. Здесь юный послушник — будущий арх. Феофан получил новые, еще более совершенные уроки монашеской жизни. Это тот же чисто–евангельский дух, который мы наблюдали в XV и XVI вв. у созерцательных подвижников Северной Фиваиды. Вот подлинный разсказ самого архим. Феофана о своем тогда шнем настоятеле: «Сколько случалось мне знать мужей добродетельных! Великие старцы были, от которых я учился: Тихон Воронежский, о. Феодор, о. Клеопа, можно сказать, что чудотворцы. Да, о. Клеопа жизни подлинно святой был… Он всегда был в молитве и читал книги Ефрема Сирина, Иоанна Лествичника. Общее правило о. Клеопы полтораста поклонов поутру и после вечерни полтораста поклонов. Клеопа скончался более 70–ти лет. Виду он был такого: лицом кругловат, сед, сух, всегда плакал. Он сам записался в синодик и сказал, в какое время умрет. Он любил день  40 мучеников, — в этот день  и умер. Жизнь он прежестокую вел, был из малороссиян, из Киева, жил на Афонской горе. О себе сказывал, что в юности чистоту соблюл и никаких плотских грехов не знал, потому исполнен был благодати Божией.

«В Введенской пустыни однажды случилось вот что: один послушник сказал, что он видел очевидно явление. О. Клеопа велел искусите его, немножко пожурите со стороны, тот смутился, почел за оскорбление, пришел к о. Клеопе и говорит: «Я не могу жить, — меня оскорбляют». — «Как же ты говоришь, что удостоился видения, а не можешь терпеть. Следовательно, это прелесть. В голову камень класть, поститься, на голой земле спать, — это пустое, — «научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем», сказал Господь, а не чудес и явлений каких-нибудь обещал»…

«У о. Клеопы позволялось с белым хлебом, кто мог, на трапезу ходить, и сам идет на трапезу с белым хлебом, другие не роптали, и блины у него пекли. Одинаково нельзя вести всех, иных грубая пища может привести в изнеможете. Одни пришли из бедности, от трудов в покой, другие от богатства, от нежнаго воспитаний, для последних и то за велико вменится, что они оставили богатство. А брашно и питье не поставит нас пред Богом.

«Преосвященный Сильвестр, когда был у Потемкина в Москве, тогда тот разсказывал: — «В Молдавии какие отцы! Высокой жизни! Почтенные! Здесь таких нет». Преосв. Сильвестр говорит: — «Нет, есть да только они не видны». — «Кто такой?»,

— «А вот Клеопа». Светлейший говорит: — «Представьте мне». Преосвященный сказал ему, где его искать — у купца Матвеева квартирует. У Матвеева стол открытый был для всех странных. Светлейший карету послал, они обедали. Спрашивают: — «Который тут из вас Клеопа». — «Я. На что?» — «Да Светлейший прислал за Вами». Удивляется, почему узнал Светлейший. — «Хорошо, говорит, я приеду, у меня есть своя повозка». — «Нет, без вас не велено приезжать». Принужден был ехать. «Увидел преосвященнаго. «Это вы, ваше преосвященство, затащили сюда старика?» Начали говорить, — понравился Потемкину. Светлейший хотел его представить Государыне, а он скорее убрался во Введенскую пустыню. На дороге, когда он ехал туда, солдат жестоко бил его. Офицер, знакомый Клеопе, это увидал и спрашивает: «За что он бьет», — хотел этого солдата наказывать, но о. Клеопа, упросил его: — «Не тронете, — Бог приказал. Клеопа не тщеславься! ездил в карете! был во дворце».

«Отец Клеопа в лесу жил, было с ним двое учеников: один Лука, в Давидовской пустыни живущий, а другой Матфей, — после удалился на Афонскую гору. Хлеба недостало, — стали проситься ученики: «Батюшка, отпустите нас в деревню попросить хлеба». — «Подождите». День  прошел, другой, и третий настал, — просят опять, чтобы отпустил их.

— «Подождите, завтра отпущу вас». На третий день  к вечеру на паре лошадей приезжает человек и спрашивает: — «Где это Клеопа». Всего навез: и пшеничной муки, и ржаной, и масла коровьяго, и постнаго, и крупы. Смотрят, каким образом он приехал — дороги–то нет, лес превеличайший, частый, по зарубам ходили.

«Да много на него (о. Клеопу) и искушений–то было. Был иеромонах Паисий, — такой простой, препростой был. Поехал он в Москву покупать, лошадей–то у него и увели. Да вор–то и приезжает на них в монастырь, увидели, узнали их, — спрашивают: где вы их взяли? ведь это монастырския лошади. Привели их к о. Клеопе. — «Где вы их взяли?» спрашивает их о. Клеопа. — «Виноваты: увели». — «Ведь вот вас теперь надобно под суд отдать. Да что вы нужные, что ли?» — «Недостаточные».

— «Ну, так возьмите себе одну». В другой раз в полночь пришли воры в церковь, но как только они вступили, то как будто гром какой сделался, и они все попадали и лежали так до разсвету, а поутру приходят и раскаиваются о. Клеопе, и говорят: нечего нам делать. «Воронцов, генерал-губернатор, прислал спрашивать о. Клеопу [Иеросхимонах Клеопа, как известно, поселился на Валааме в 1811 г., а почил о Господе в 1816 г.], чего ему надобно — земли, рыбных ловлей? — «Кланяйтесь господину генерал–губернатору, благодарю за усердие, скажите, что для меня нужно земли три аршина — более не надобно, так у нас столько-то есть, а рыбу мы у мужиков покупаем». Хотел им один купец строите каменную ограду, 30 тысяч давал. Кланяйтесь, благодарю за усердие. Если ему угодно, пускай строить». Тому показалось обидно, в Сарову пустынь и отдал» («Старческие сов. подвиж. 1819 столетия». Москва, 1913 г., стр. 204207. Разсказывает о случайном нахождении мощей о. Клеопы игумен Уссурийский о. Сергий: «13 октября 1893 г., вступив на священный остров Валаам, я вскоре был принять на послушание в скит Всех Святых.

Прежде меня поступившие братья–послушники разсказали мне, что незадолго до моего прихода в скит скончался там о. Арсений фотограф. Когда они рыли для него могилу за алтарем храма, примерно на двух аршинах глубины, начали ощущать некое благоухание. Не доверяя своему чувству, они сначала не говорили об этом друг другу, но по мере углубления могилы, благоухание усиливалось и, наконец, стало настолько ясным, что ощушалось всеми, о чем они тогда и заговорили между собой. Когда работа их близилась к концу, то сбоку из соседней могилы выпал человеческий череп. Благоухание еще больше увеличилось. Братья послали за старцем о. Феофилом, управлявшим в то время скитом. Последний пришел и распорядился позвать о. Алексия и других скитских старцев. О. Алексий, подойдя к могиле, взял благоухавшую главу в руки и, осенив себя крестным знамением, благоговейно облобызал ее, при чем сообщил всем присутствующим, что это глава святопочившаго старца о. Клеопы, ученика знаменитаго подвижника ХVIII–го века схиархимандрита Паисия Величковскаго.

Тут же по блаженном старце была отслужена панихида, после которой глава с благоговением была возложена на свое место.

Упокой, Господи, душу усопшаго раба Твоего иеросхимонаха Клеопы и его святыми молитвами помилуй меня грешнаго. Иг. Сергий. (М. Янсон. Большой Скит на Валааме. Таллин, 1940 г., 7071).

Вот разсказы, которые подлинно переносят нас к преп. Кириллу Белозерскому и Корнилию Комельскому — эпохе расцвета нестяжателей. Если в Санаксарской обители молодой послушник — будущий архим. Феофан научился терпению, трудолюбию, строгому исполнению монашеских правил и безпрекословному послушанию, то жизнь в Введенской пустыни имела для него важное значение: здесь он вступает в духовное общение с великой семьей иноков, средоточием которых был в то время великий старец Паисий Величковский. Разсказы настоятеля об Афоне, о старце Паисии возбудили в молодом послушнике желание лично побывать в этих местах, особенно он имел желание посетите Святую Землю. С 15–ю спутниками в 1776 г. отправляется он сначала в Молдо–Валахию. Но дальше ему ехать не пришлось. За святое послушание игумену Феодосию, настоятелю Тисманскаго монастыря, остается он там в числе братии. На третий день  вступления его в Тисманскую обитель его постригают в монашество и нарекают Феофаном. Настоятель Тисманскаго монастыря о. Феодосий был одновременно со старцем Паисием, учеником великаго старца схимонаха Василия Поляно–Мерульскаго и потому о. Феодосий мог быть для Феофана достойным заместителем старца Паисия, и тот факт, что он остался в Тисманской обители, не явился для него духовной потерей. Однако, настоятель был вынужден вскоре отправить Феофана в Россию, чтобы хлопотать о перемещении всей обители туда. Они не могли оставаться в Валахии из–за изменившихся политических обстоятельств: — «Нам в Валахии нельзя было жить, как с турками замирье сделалось». Вскоре удалось перевести Тисманский монастырь в Россию, в Софронееву пустынь. Там пробыл Феофан только полтора года. Потребовались строгие и надежные иноки для Александро–Невской Лавры. В их число попал и Феофан. Вскоре он делается келейником м. Гавриила и на этом скромном поприще оказывает величайшия услуги всему русскому монашеству, содействуя возсозданию запустевших монастырей, указывая на опытных настоятелей лично ему известных. Таким образом, был возстановлен Валаам, Тихвин, Пешношский и Клопский монастыри. Сам о. Феофан возобновил сначала Моденский монастырь, а потом в течение 36–ти лет управлял Новоезерским. Обитель он нашел в крайнем упадке. И за время своего игуменства он создал чудеса в смысле возведения новых построек, ограды, сооруженной на сваях. Был создан многолюдный, благоустроенный, подвижнический монастырь. Он получал при украшении храмов пожертвования от всех царствовавших царей: Екатерины, Павла, но более всех его почитал Александр II–й, который ценил его заслуги. Архимандрит Феофан являлся старцем и для многих мирских лиц. Он вел со многими переписку. Кроме того, он духовно руководил монахинями Горицкаго женскаго монастыря. Вышедшая оттуда его духовная дочь мать Феофания (Готовцева) была основательницею С.П.Б. Новодевичьяго монастыря. В 1829 г. арх. Феофан вышел на покой и предался всецело молитве и приготовлению к смерти. 1832 г. был последним в его жизни. Когда келейник его монах Антоний, 30 лет ему верно служивший, говорил, что ему необходим отдых: — «А вот скоро отдохну», отвечал ему старец. С Иисусовой молитвой на устах тихо и мирно предал он дух Богу, З-го декабря 1832 (Е. Поселянин. «Русск. подвижники». СПБ., 1910 г., стр. 136–145).

Наставления архимандрита Феофана


§ 118. Нам тщеславиться и гордиться нечем: что имеем, то все Божие, а только одна наша собственность: грехи. А что на первый случай, вступя в духовную жизнь, ни в чем не успеваете, пример нам новосаждение: сперва только покажется, потом произростает лист, цвет и плод. То же и в духовной жизни. Не ужасайтесь, что не успеваете. Должно прилагать только попечение ко исправлению и просить Господа Бога: «Научи мя творити волю Твою, яко Ты еси Бог мой».

§ 171. Духовная жизнь должна быть проста, чистосердечна, кротка, благопокорлива и паче смиренна.

§ 187. Ежели пожелаешь смириться, проси Господа: Господи, даждь ми смирение. Потом себя укори, себя уничижи, тогда удостоишься и милости Божией. Смирение столь велико, что может благодать Божию в душу привлещи.

§ 192. Не надобно думать: любят ли нас, или не любят. А лучше думать, что недостойна быть любимою, сама же люби всех: потому что нам не сказано быть любимыми, но велено всех любить. Даже не надобно и замечать, кто сердится или кто как посмотрел. Не нужно даже проникать в их намерения.

§ 218. Иные уходят в затворы, другие носили тяжелыя вериги, но этого не взыщется от нас, а надобно смиряться, терпеть, иметь послушание, вот чего требуется. Скорбное слово претерпишь — вот и вериги твои.

§ 251. Не мысли, «что некому вразумлять нас». — Да Евангелие, разве не учение? Это глас Божий. А Апостол? Это дух Божий. По них должны наставлять себя.

§ 383. Небесную мысль с нуждою приобрести можно, а дурная сама приходить, и отогнать ее можно только молитвою.

§ 393. Мы бегаем скорбей, а святые–то скорбели о том, что нет скорбей: можно ли, говорили, спастись без них?

§ 400. Праведницы просветятся, яко солнце, в царствии Отца небеснаго: какое воздаяние за малое терпение.

§ 408. Если Господь на одну минуту оставит нас, куда мы годимся?

§ 441. О. Клеопа говаривал: мысль одну надобно иметь, что я только один на земле да Бог, — никого больше не воображать. Не с кем ссориться, когда один я на земли. Были такие, которые это и исполняли.

§ 466. Кто на земли лежит тому нет опасности, что упадет и разобьется, а вот кто по верхам–то лазить, тому угрожает такая опасность.

§ 473. Вся сила в смирении. Сколько поклонов ни клади, а будешь мечтать о себе, что я жестокую жизнь веду, так в этих трудах никакой пользы нет. — «Научитесь от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем» (МФ. XI, 29). Нестяжание, раздаяние милостыни, пост и молитва — без смирения ничто. Без смирения хотя бы власяницу носил, хотя бы вериги, хотя бы чрезмерный пост имели, все не принесет никакой пользы: «научитесь от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем». А кто учитель–то?

§ 535. Если кому, ради послушания и придется не быть в церкви, Господь не взыщет. Изо ста человек, — кто на послушании, кто на молитве. Если пяток, десяток соблюдают себя в чистых мыслях, они восполняют недостаток других. Кто обленился, тот исправится, кто бодрствовал, может впасть в ленность: общий–то недостаток и восполняется за оошия молитвы.

§ 536. Надобно думать, что я на земном небе, на руках Божией Матери. «Десною Твоею рукою приим, Ты, Слове, сохрани мя, соблюди да не огне мя опалит греховный». Видите–ли: грехи–то огонь!

§ 549. Вот я передаю вам то, что сам слышал, как сам научился: слышанное от старцев простых и неученых, и говорит вам неученый» (Старческие советы ХИIII–ХИХ веков. Москва. 1913. Стр. 1–199).

В приведенных нами наставлениях архим. Феофана, мы видим как бы отраженным весь дух древняго заволжскаго монашества. Евангельский дух любви, кротости и смирения являются как там, так и тут основным мотивом, ибо это плод того же «умнаго делания».

Преподобный Серафим Саровский


Преподобный Серафим Саровский (1759–1833 г.г.) был самым ярким и самым современным представителем вновь возрожденной подвижнической школы внутренняго делания.

Какими путями достигло до него это новое веяние?

Хотя школа умнаго делания к тому времени почти всюду была забыта, но живая струя, ведущая начало от древняго времени, окончательно не изсякла. Сведения о духовном делании передавались в виде поучений из поколения в поколение. Во многих монастырях должны были уцелеть и древния рукописи отеческих творений. Пример киевскаго старца Досифея и духовных столпов Саровских о. о. Назария и Пахомия показываете, что такие опытные подвижники существовали и тогда. По преданию о. Досифей дает юному Прохору наставление о творении непрестанной умно–сердечной молитвы. Когда последовало явление Богоматери преп. Серафиму и монахине Евпраксии, ей было сказано, что она удостоилась этого видения за молитвы о. о. Серафима, Марка, Назария и Пахомия, представлявших собою единую духовную семью. Как мы уже упоминали в жизнеописании о. Назария, оба подвижника, — преп. Серафим и о. Назарий, одновременно отшельничают в Саровском лесу. Преп. Серафим возвращается в 1810 г. в монастырь, т. е. на следующий год после кончины о. Назария. В лесу они пробыли одновременно 8 лет. О. Назарий был одним из тех, к кому обращались за разъяснением темных мест при печатании Добротолюбия. Митр. Гавриил сказал: «подвижники лучше вас (ученых) понимают духовныя истины». Зная касание о. Назария к делу печатания Добротолюбия, можно с уверенностью сказать, что не без его участия стала известна эта книга и преп. Серафиму. Привез ли он ее в Саров в 1801 г., — прислал ли он ее ранее, — об этом можно только гадать. Утверждать можно лишь одно, — что в лице преп. Серафима книга эта встретила добрую, подготовленную почву. Преп. Серафим всецело проникается духом Добротолюбия и многия его наставления и советы взяты оттуда. Он осуществляет на деле весь путь «умнаго делания» и в достижениях своих превосходит многих святых. «Сей от роду нашего» говорит о нем Божия Матерь. Преп. Серафим — это живое откровение того совершенства, к которому можете придти земнородный. И путь его тот же, что и у древних отцов и у наших отечественных подвижников, описанных нами в предшествующей главе, занимавшихся «умным деланием». Вот что он сам говорит о подвижническом пути: — «Путь деятельной жизни (τιράζις) составляют: посте, воздержание, бдение, коленопреклонение, молитва и прочие телесные подвиги, составляющее тесный путь и прискорбный, который по слову Божию вводить в живот вечный (Mo. V, 14). путь умосозерцательной жизни (θεωρία) состоите в возношении ума ко Господу, в сердечном внимании, умной молитве и созерцании чрез таковыя упражнения вещей духовных». И далее следует ценнейший аскетический совет: — «Не должно оставлять деятельную жизнь и тогда, когда бы в ней человек имел преуспеяние и пришел бы в умозрительную: ибо она содействуете умозрительной и ее возвышаете» (Летопись С Д. мря. СПБ. 1903. Стр. 146)… Так толковал подвижническую жизнь преп. Серафим.

Но сам он был духовным наследником и о.о. Пахомия и Назария, небывших типичнеми представителями саровскаго духа. Их нужно отнести к тем редким единицам, понимавшим и практиковавшим внутреннее делание, которое сохранилось в глубине монашества с древних времен. Величавый же Саров воплощал в себе всецело ту суровую школу аскетическаго внешняго делания, которая господствовала до Паисия Величковскаго: уставной строгой службы и жестокой жизни, но без истиннаго понимания внутренняго делания.

Серафим Саровский был, м. б., самым ярким и самым совершенным представителем, как мы только что сказали, вновь возрожденнаго внутренняго делания, настолько ярким, что за ним как бы даже скрываются величайшие аскетические подвиги, предпринятые им, как например, 1000 дневнонощное стояние на камне, невероятный пост и др. подвиги. (Все виды подвигов древних отцов пустынников). Наиболее типичное и характерное столкновение этих двух течений, стараго и новаго, мы видим в том непонимании и в том непризнании преподобнаго Серафима братией монастыря и его настоятелями, которыя, несмотря на всю парадоксальность, продолжались не только при жизни Преподобнаго, но и по его смерти.

В Дивеевской Летописи Летопись С. Д. мря СПБ. 1903. Стр. 187 и 248) многократно упоминается о недоверчивом и неприязненном отношении к Преподобному со стороны монастырскаго начальства. К нему вторгаются ночью с обысками. Такие же обыски постигают и приходящих к нему дивеевских сестер. Характерен случай (уже после смерти Преподобнаго), когда батюшка Серафим является в видении исцеленной им монахине Магдалине, приехавшей в Саров на богомолье. В видении он говорит ей: «теперь иди в Дивеев». — «Зачем же идти мне туда, там нечего делать». Но батюшка несколько раз повторил приказание идти в Дивеев и добавил: «Все мое там, и я сам постоянно и более всего там пребываю». Когда мать Магдалина проснулась, то все это передала Саровскому пещернику, о. Парфению, прося записать все случившееся исцеление. Он решительно отказался, говоря: «ступайте в Дивеев, там запишут непременно, иди, иди в Дивеев, это великая благодать, тебе и сам о. Серафим на то указал. Там запишут, потому–что там более всего почитают его. И Бог знает, что еще будет из нас и из Дивеева. У нас вот три раза видели горящия свечи на могиле его, да и то мы не верим, пока на гробе его разве что–либо ясно случится» (Летопись С. Д. мря СПБ. 1903. Стр. 581).

Читатель невольно спросит нас: как же это так — господствующая школа ставит во главу угла внешние аскетические подвиги, устав, быть, но ведь преп. Серафим превосходит их всех своими подвигами? Да, это все так. Но никто из представителей господствовавшаго в то время уклада еще не дорос до понимания умозрительнаго подвига. Потому все касающееся преп. Серафима для них остается загадкой и вызывает у них одно лишь подозрение и полное недоверие. Самый взгляд на подвиг  у стараго и новаго течения не совпадает. Возрожденная школа не против подвигов, а только не переоценивает их: это не цель, а средство; сами по себе они — ничто. Неправильно же применяемые и ставимые как цель, они могут только повредить, явившись причиною духовной прелести. Но, кроме того, по лестнице духовнаго восхождения у подвижника могут встретиться величайшия испытания. Это борьба с духом злобы, обычно людьми не аскетами даже и не подозреваемая. Тогда подвижник прибегает к величайшим подвигам соразмерно с силою борьбы.

Здесь можно привести случай из жизни схимонахини Платониды (род. в 1802 г., Ставрополь) со слов ея духовника: — «Засуха или сухость сердца — Это самое тяжелое положение в подвижнической жизни». Но это испытание застало Платониду не в расплох: она встретила его благодушно. Когда почувствовала у себя сухосте сердца и некоторое разстройство духовной жизни, она не опустила рук, не впала в уныние. Напротив, она порешила в душе своей поститься и молиться дотоле, пока Господь снова не коснется ея сердца Своею благодатью и не устроит по-прежнему ея духовную жизнь. Подвиг  этого нарочитаго поста (неядения) и молитвы начался. День  за днем повторилось уже 10 раз. Старица постилась и молилась, но душа ея все еще, яко земля безводная… Изсохли у ней язык и гортань, грудь надрывалась от стонов и воздыханий, но на очах все еще не слезинки. На сердце лежит словно камень какой, а в нем ожесточение и страх, уж не действительно ли Господь отринул ее от лица Своего и отверг навсегда?.. Вот и враг издевается над нею, открыто говорит ей: «где же Бог твой?» Так шло до 14–ой ночи, но тут положен был и конец испытанию. Не допускающий искушений сверх сил наших, Господь явил рабе Своей знамение Своего благоволения и благоугодности Ему подвигов ея. Когда в полуночный час, в растерзанном сердце своем, произнесла она слова: «слышишь ли Ты меня, Господи, слышишь ли стоны мои и страдания сердца моего?» в это мгновение она почувствовала некую теплоту в сердце и во всем существе своем. В это же мгновение отверзлись и ея духовныя очи. Она увидела двух ангелов, из которых один стоял по правую, а другой по левую ея сторону. Оба они писали, каждый в своей книге. «Смотри», сказал один из них указывая на книги: «мы записали каждый вздох твой, каждый стон и слово твое». Позади же себя увидела толпу демонов. Ближе других стоявший к ней был в изорванной одежде. Когда стоявшие поодаль хотели подойти к нему на помощь, он закричал: «куда лезете! Смотрите, как я изорван». Ангелы стали невидимы, демоны бежали. С тех пор, до самой кончины своей блаженная Платонида не знала уже искушений, и наслаждалась всегда невозмутимым миром души, радуясь о Господе (Жизнеоп. подв. благочестия. Декабрь. Москва 1910. Стр. 34–243).

Серафимово стояние на камне — столпничество — безконечно превосходящий по суровости и долговременности только что описанный подвиг Платониды (по времени в 70 раз более продолжительный). Подвиг этот превышаете человеческое разумение. По поводу его можем мы лишь заметить, что некоторые биографы неправильно понимают и по своему истолковывают это борение: — то полагают, что здесь была брань с плотью, то с помыслами честолюбия и т. д. Но такия гадания не вяжутся с той духовной высотой преп. Серафима, на которой он уже находился в то время (1804–1807). Здесь только могло быть место борьбе не против плоти и крови, а непосредственно с духами злобы поднебесной. Из беседы с Мотовиловым выясняется эта тайна: — «Как–то раз в беседе с преп. Серафимом коснулся разговор о вражьих нападениях на человека. Светски–образованный Мотовилов не преминул, конечно, усомниться в реальности явлений этой человеконенавистнической силы. Тогда Преподобный поведал ему о своей страшной борьбе в течение 1000 ночей и 1000 дней с бесами и силою своего слова, авторитетом его святости, в котором не могло быть и тени лжи или преувеличения, убедил Мотовилова в существовании бесов не в призраках или мечтаниях, а в самой настоящей горькой действительности».

Выйдя победителем из этой страшной борьбы, преп. Серафим вознесся на высоту древних величайших подвижников.

Итак, мы видим, что тот ключ живой воды, который сохранился в глубине монашества с древних времен и почти уже совсем изсякавший, в преп. Серафиме сливается с вешними водами возрожденнаго Паисием Величковским учения Св. Отцов о внутреннем делании и обращается в его лице в такой мощный и сильный поток, который поражает и до наших дней своим величием и державностью весь духовный мир.

Проф. прот. о. Г. Флоровский в немногих словах охватывает всю неизмеримую глубину значения преп. Серафима: «Начало прошлаго века в судьбах Русской Церкви ознаменовано каким то внутренним и таинственным сдвигом. Об этом свидетельствует пророческий образ преп. Серафиима Саровскаго (1759–1833), его подвиг, его радость, его учение. Образ вновь явленной святости оставался долго неразгаданным. В этом образе так дивно смыкаются подвиги и радость, тягота молитвенной брани и райская уже светлость, предображение уже нездешняго света». Он «с неожиданным дерзновением свидетельствует о тайнах Духа». Преп. Серафим весьма напоминаете древних тайновидцев, преп. Симеона больше других, с его дерзновенным призывом искать даров Духа. Преп. Серафим был начитан в отцах. В его опыте обновляется исконная традиция взыскания Духа, истинная цель жизни нашей и христианской состоите в «стяжании Духа Святаго Божия». Все другое должно быть только средством. Под елеем, котораго не доставало у юродивых дев Евангельской притчи преп. Серафим подразумевает не добрыя дела, но именно благодать Св. Духа», творя добродетели, девы эти, по духовному своему неразумию полагали, что в этом то и дело лишь христианское, а до того получена ли была ими благодать Духа Божия, достойны ли они ея, им и дела не было» (Толкование притчи о десяти девах взято преп. Серафимом у преп. Макария Египетскаго, который двукратно разбирает эту притчу и под елеем подразумевает благодать Св. Духа. Макарий Египетский. Троицкая Лавра. 1904 стр. 25 и 405). Так со властию противупоставляется морализму духовность. «Дух подается, но и взыскуется. Требуется подвиг стяжания. И подаваемая благодать открывается в некоем неизреченном свете. Беседа с Мотовиловым преп. Серафима внутренно принадлежит византийской традиции и в нем она становится вполне живой» (Прот. о. Флоровский. «Пути Русскаго Богословия». Париж 1937. Стр. 391). В своем изследовании «Духовные предки Св. Григория Паламы» Проф. Арх. Киприан тоже говорит о непрерывной преемственности православной мистики: «Путе православной мистики и цель ея — стяжание Св. Духа, а не подражание страдающему Христу и не жертвенное самоистязание. В этом совершается для него личная встреча с Параклитом, и заключается им его личный завете со Св. Духом, почему ему и чуждо ожидание Третьяго Завета и Третьяго Откровения всему человечеству. Это откровение совершается на его личном пути, личным стяжанием благодати. Эта традиция нашей мистики идете от древнейших духовидцев Востока, эта линия тянется от псевдо-Дионисия через Максима Исповедника, Симеона Новаго Богослова, Григория Паламу к подвижникам и мистикам наших дней, когда еще раз расцветаете в лице Пр. Серафима Саровскаго и опытно раскрываете в его беседе с Мотовиловым то, что было драгоценным сокровищем в мистической ризнице Востока: видение обоженной полноты человеческаго существа» (Арх. Киприан. «Духовные предки Св. Григория Паламы. Бог. Мысль. Чариж. 1942. Стр. 130).

Глава 3. История Оптиной Пустыни. Архимандрит Моисей


Оптина Пустынь находится в нескольких верстах от Козельска Калужской губернии. Она расположена на берегу быстрой речки Жиздры, отрезающей ее от остального мира, и окружена девственным бором. Оптинский монастырь представляет собой величественный белый кремль с 4–мя храмами, крепостными стенами и башнями.

Высокая духовная жизнь Оптиной гармонирует с ея внешней красотой. Гоголь после посещения Оптиной описывает ея исключительную духовносте и благотворное ея влияние на все с ней соприкасающееся.

Из Долбина от И. В. Киреевскаго Гоголь с М. А. Максимовичем съездил в соседнюю обитель Оптину. За две версты, Гоголь со своим спутником вышли из экипажа и пошли пешком до самой обители. На дороге встретили они девочку с миской земляники и хотели купить у нея землянику, но девочка, видя, что они люди дорожные, не захотели взять от них денег и отдала им свои ягоды даром, отговариваясь тем, что «как можно брать с дорожных, т. е. странствующих людей?» — «Пустынь эта распространяете благочестие в народе» — заметил Гоголь, удивленный этим трогательным проявлением ребенка, «и я не раз», — продолжал он — «замечал подобное влияние таких обителей»..

О посещении своем Оптиной Пустыни (в июне 1800 г.) вот что писал Гоголь графу А. П. Толстому: «Я заехал по дороге в Оптинскую Пустынь и навсегда унес о ней воспоминание. Я думаю на самой Афонской горе не лучше. Благодать видимо там присутствует. Это слышится и в самом наружном служении… Нигде я не видал таких монахов. С каждым из них, мне казалось, беседует все небесное. Я не распрашивал, кто из них как живет: их лица сказывали сами все. Самые служки меня поразили светлой ласковостью ангелов, лучезарной простотой обхождения; самые работники в монастыре, самые крестьяне и жители окрестностей. За несколько верст, подъезжая к обители, уже слышим ея благоухание: все становится приветливее, поклоны ниже и участия к человеку больше. Вы постарайтесь побывать в этой обители; не позабудьте также заглянуть в Малом Ярославце к тамошнему игумену, который родной брат Оптинскому игумену и славится также своею жизнью; третий же их брат игуменом Саровской обители и тоже, говорят, очень достойный настоятель» («Жизнь и труды М. Н. Погодина», Николая Барсукова, XI книга, стр. 14546).

Теперь хочу перейти от исторических воспоминаний к своим личным и изобразите читателю ту картину, которая однажды раскрылась передо мной на пути при приближении к монастырю: каждый раз, когда я подъезжал к Оптиной Пустыни уже издали она производила на меня своим видом неотразимое впечатление, но был такой случай, когда я увидел нечто необыкновенное и незабываемое: я ехал с вокзала к монастырю и вдруг за поворотом увидел я как бы в воздухе белый город–кремль: белыя крепостныя стены с башнями, белые храмы, над которыми господствовала, уходя далеко ввысь белая колокольня. И все это высилось на фоне зубчатой стены многовекового девственнаго бора.

Белое облако–туман расстилалось у подножия стен монастыря, символически отделяя его от земли и унося в «горняя». А другое белое облако далеко на горизонте вздымалось над монастырем и в нем, — этом облаке, непрестанно сверкали беззвучныя зарницы, прообраз того небеснаго, нетварнаго света Фаворскаго, носительницей котораго была Оптина Пустынь.

То было внешнее впечатление. А когда я поселился внутри стен и стал оптинским богомольцем, мои внутренния ощущения превзошли все мои ожидания, несмотря на то, что я был достаточно подготовлен к этому и уже знал многое из книг и слыхал разсказы о старцах от очевидцев! Передать это впечатление тому, кто не испытал его лично, невозможно! Вот раннее летнее утро! Вы идете в церковь. Прохлада. Кругом чудный шум вековечных сосен. Их аромат разливается повсюду. А перед вами на фоне девственнаго бора красуется величественный белый кремль: это Оптина с ея крепостными стенами, башнями, церквами.

И в то же время вы испытываете реальное ощущение присутствия Божия, а отсюда страх за каждую мысль, действие, чувство и одновременно ощущаете непостижимый мир на душе и радость, которая так дивно гармонирует с внешней обстановкой.

Значение Оптиной Пустыни


Значение Оптиной Пустыни очень велико в духовной жизни России. Она является лучшим представителем того духовнаго возрождения, возникшаго в конце 18–го века в России.

Расположенная у опушки девственнаго сосноваго бора, отрезанная от мира рекой Жиздрой, она была превосходным местом для отшельнической созерцательной жизни. Это был чудный духовный оазис, где повторялись благодатные дары первых веков монашества. Они — эти дары, получили полное выражение в особом служении — старчестве. Действительно, оптинские старцы отличались высшим из всех даров — даром разсудительности, а также прозорливостью, даром исцелений и чудотворений. Это служение пророческое — как в апостольския времена это творили пророки, так и теперь старцы утешали страждущих, возвещали по воле Божией будущее (Смотри в начале определение понятия старчества).

Старчество в Оптиной Пустыни берет начало от схиархимандрита Паисия Величковскаго молдавскаго старца, возродителя «Духовнаго делания» в монашестве, выходца из Полтавской губернии. Из Рославльских лесов в Оптину переселились его последователи во главе с иеросхимонахом Львом. Старец Лев, могучий и властный, открывает ряд старцев. Его ученик и сотаинник о. Макарий возглавляет группу ученых и литераторов — монахов и мирских лиц, которые обрабатывают и перекладывают на литературный язык переводы, сделанные старцем о. Паисием с греческаго языка писаний величайших аскетов древности как Исаак Сирин, Макарий Великий, Иоанн Лествичник. Под влиянием о. Макария русский философ И. В. Киреевский закладываете основание философии «Цельности духа», которая должна была лечь в основу русской самобытной культуры.

При старце о. Амвросии, — ученике о. Льва и о. Макария, Оптина достигаете расцвета. Слава о Старце гремите по всей России. К нему устремляются со всех концов ея. Необычайно сострадательный и благодатно одаренный, он умеет скрыть свою прозорливость и благодатную помощь под покровом шутки. Он всегда говорит краткими афоризмами стихотворной формы.

Во время расцвета России и Оптиной Пустыни, тысячи и тысячи людей находили у него поддержку и наставление. Следующие старцы: о. Анатолий (Зерцалов), ученик старца Амвросия — Иосиф, старец Варсонофий, — в миру полковник генеральнаго штаба, по благодатной одаренности подобны своим учителям. Последние старцы: Феодосий–мудрец, Анатолий–утешитель (Потапов) и дивный Нектарий продолжают ту же традицию. Последний из них — старец Нектарий во дни огненнаго испытания Родины утоляет духовную жажду верующих, сам находясь в изгнании.

История возникновения Оптиной Пустыни


Когда возникла Оптина — точно неизвестно. По преданию ее основал в древния времена покаявшийся разбойник Опта.

Во время гонений на монастыри она была закрыта. Возстановлена вновь Оптина в 1821 г. Но расцвет ея начинается с введением старчества.

В 1829 году там поселился Старец Леонид (1768 — 1841). Он в схиме носил имя Льва и был учредителем старчества. Сильный и властный, он царственно открываете собою ряд великих старцев. К нему в 1834 г. присоединяется старец Макарий, знаменитый своей издательской и переводческой деятельностью. Под его руководством переводятся на русский язык и издаются святоотеческия творения. Но зенита своей славы Оптина достигла при Старце Амвросии, ученике старцев Льва и Макария. От древнейших времен местность, где расположены город Козельск и Оптина Пустынь была уже обитаема. Так, археологическия раскопки 1899 года обнаружили здесь предметы каменнаго века. В историческия времена ее населяли племена вятичей, просвещенныя св. Кукшей (пострадавшим в Мценске в 1213 году).

Город Козельск впервые упоминается в летописи под 1146 годом. В 1238 г. он был взят татарами. Город мужественно сопротивлялся в течение 7–ми недель. Все жители были перебиты. По преданию 2–летний князь Василий утонул в крови. Татары прозвали Козельск «злым городом».

В начале 15–го века Козельск перешел в руки Литвы, и в течение полувека переходил из рук в руки, пока окончательно не утвердился за Москвой.

Время основания Оптиной неизвестно. есть предположение, что она была основана монахолюбивым князем Владимиром Храбрым, или ближайшими его наследниками. Но вероятнее всего, что основателями ея стали неизвестные отшельники, избравшие для своих подвигов глухое место в лесу, вдали от всякаго жилья, у пограничной засеки с Польшей, место неудобное для хлебопашества, никому не нужное и никому не принадлежащее. Таким образом, Оптина принадлежит к числу древнейших монастырей. Известно, что в 1625 году ея игуменом был Сергий. В 1630 г. там была деревянная церковь, шесть келлий и 12 человек братий и управлял ею иеромонах Феодор. Царь Михаил Феодорович пожаловал Оптиной мельницу и землю в Козельске под огороды. В 1689 году братья Шепелевы (местные бояре) построили Введенский собор. Вскоре наступило время реформ Петра 1–го. В 1704 г. отобрали в казну мельницу, перевоз через Жиздру и рыбныя ловли, а в 1724 г. обедневшая обитель указом Синода и совсем была упразднена, как «малобратный монастырь». Но уже в 1726 г. по ходатайству стольника Андрея Шепелева она была возстановлена. При закрытии совершенно разоренная, она теперь медленно возстанавливалась. Указом 1727 года ей была возвращена мельница.

Но ея полное возстановление началось лишь с 1795 года, когда на нее обратил внимание московский митрополите Платон и назначил туда строителем иеромонаха Иосифа, а через год был назначен вместо него строителем о. Авраамий. Произошло это так: м. Платон решил устроить в Оптиной общежительный монастырь на подобие Песношскаго монастыря и просил его настоятеля о. Макария выбрать из своей братии для этой цели способнаго человека. О. Макарий ответил: «Да у меня нет таких, владыко, — а вот разве дать тебе огородника Авраамия?» Авраамий был представлен митрополиту. Болезненный и смиренный, он пробовал отказаться, но старцы Самуил Голутвенский и Иоанн Песношский сказали, что это зов Божий и о. Авраамий отправился в Оптину.

Обитель нашел в крайнем запустении: «не было полотенца руки обтереть служащему». Братий было 3 престарелых монаха. В скорби своей о. строитель отправился к своему старцу в Песношь. О. Макарий повез его с собой по окрестным помещикам–благотворителям и о. Авраамий привез в Оптину 2 воза разных вещей. Кроме того с благословения о. Макария, из его монастыря в Оптину перешло 12 братий. Число монашествующих стало быстро возрастать. Отец Макарий все время ободрял и руководил о. Авраамием. Вскоре о. Авраамий привел в порядок хозяйство, огородил обитель, закончил судебныя дела в пользу обители. Построил колокольню, Казанскую Больничную Церковь, братския кельи, развел сад. В 1812 году он, в ожидании неприятеля, скрыл церковное имущество в земле под церковью и приискал для братии в дремучем лесу недоступный овраг с пещерой. Но враг не дошел до Оптиной. Скончался о.  Авраамий в 1817 году. После него настоятелем был Маркелл, а затем Даниил.

Но расцветом своим и славой Оптина Пустынь обязана следующему своему настоятелю Архимандриту Моисею. При нем перестроены были и увеличены храмы, построены и новые. Старые братские корпуса надстроены, прибавлено семь новых корпусов, каменная ограда с семью башнями, новый большой корпус для братской трапезы, библиотека, гостиницы (8 корпусов с тремя флигелями), два конных двора, скотный двор, заводы черепичный и кирпичный, мельница близ монастыря выстроена вновь, братское кладбище, весь скит с его церковью, келлиями и службами: все это возникло при о. Моисее. Кроме того разведены огромные огороды, фруктовые сады и земельныя владения Оптиной увеличены вдвое, причем лес занимал 188 десятин. Приток средств шел со стороны богомольцев, которых привлекала Оптина Пустынь с ея особым духом, напоминающим времена древняго подвижничества.



Отец Архимандрит Моисей родился 15 января 1782 г. в благочестивой семье Путиловых в гор. Борисоглебске. Он и его два брата приняли монашество и были настоятелями обителей. На могильном памятнике их отца начертаны имена его строителей: «Путиловы дети: Моисей, Игумен Оптинской Пустыни; Исаия, Игумен Саровской Пустыни; Антоний, Игумен Малоярославецкаго Николаевскаго Монастыря». Все три брата были великие подвижники христианскаго духа. В г. Мологе, Ярославской губернии, на городском кладбище, близ алтаря церкви во имя «Всех Святых» стоите скромный, осененный крестом, мраморный памятник, на котором с одной стороны такая надпись: «Под сим камнем погребено тело Московскаго купца Ивана Григорьевича Путилова. Жития его было 57 лет; скончался 1809 года января 2–го дня», а с другой стороны написаны имена его детей, воздвигнувших памятник: «Путиловы дети: Моисей, игумен Оптиной Пустыни, Исаия, игумен Саровской Пустыни, Антоний, Игумен Малоярославецкаго Никольскаго Монастыря». (Жизнеописание Настоятеля Козельской Введенской Оптиной Пуст. Архимандрита Моисея. Москва, 1882 стр. 1).

Значение о. Моисея не только в том, что он создал внешний расцвет Оптиной Пустыни, но и возможность ея духовнаго расцвета создалась благодаря его сотрудничеству со старцами Львом и Макарием. Сам он с молодых лет понял сущность и глубину духовной жизни. С ним беседует в Москве прозорливая старица Досифея и напрявляет его в Саровскую обитель, где он принимает духовныя наставления от самого преп. Серафима. Далее о. Моисей подвизался среди пустынников в Рославльских лесах на подобие древних египетских отцов, проводя 6 дней в одиночестве, в вычитывании ежедневнаго круга богослужений и в умной молитве и сходясь в Воскресный день  с другими старцами для совместной молитвы. На Пасху, Рождество и др. великие праздники приходил священник и приобщал всех запасными дарами. В 1812 году нашествие французов прерываете пустынножительство о. Моисея, который поступаете в Белобережскую пустынь и здесь встречаете трех выдающихся подвижников: о. Феодора, Клеопу (учеников Паисия Величковскаго) и их спостника о. Леонида, незадолго перед этим бывшим строителем этой обители. Это три великих имени в истории русскаго монашества. Встреча с о. Леонидом была промыслительна. Когда о. Моисей после основания им оптинскаго скита (в 1825 г.) сделался настоятелем всей обители (1826), в скит прибыл о. Леонид (1829) и положил начало старчеству. Благодаря тому, что о. Моисей прошел тот же духовный путь внутренняго делания, что и о. Леонид, между обоими строгими подвижниками было глубокое взаимное понимание, полное единодушие в полном смысле этого слова. И если епархиальное начальство не понимало сущности старчества и преследовало старца Леонида (в схиме Льва), то о. Моисей, бывший и сам на одинаковом духовном уровне со старцем Львом, понимал великое значение старчества и между Старцем и Настоятелем никогда не бывало малейшаго трения. Таким образом старчество, процветавшее в Оптиной, обязано всецело своим существованием отцу Моисею.

Сам строгий постник и подвижник, о. Моисей преисполнен был самой нежной любовию к людям и был сострадателен к их погрешностям. Вот один из множества примеров: в обители работал печник, плутовавший и неисправно работавший. О. Архимандрит решил его расчитать, но печник просил прощения и обещал исправиться. О.Архимандрит простил его и снова нанял. Эконом, узнав об этом, говорит о. Моисею: «Батюшка! Вы опять того печника наняли, ведь он плут, как и Вам хорошо известно». — «Да, ведь он бедный человек, я видел, что на нем и рубашки–то нет, а только кафтан, надобно ему помочь, притом он обещал исправиться». «Батюшка, когда же он исправится? Он известный негодяй!» «Как! человек хочет исправиться, а ты говоришь, что он негодяй. Сам ты негодяй! Ступай!» Так эконом и ушел.

Неподражаемо было искусство о. Архимандрита говорить с каждым в его тоне; с образованными на их языке, а с средними сообразно с их понятиями и их образом речи. Он хорошо понимал потребность каждаго. С удивительным искусством старался он всегда избегать среди бесед разговора о людях в смысле их осуждения. «Да, кто же может это одобрить» — скажет он мягко.

«Слово его было сладко, встреча радовала, приветствие его было драгоценно, так всегда было обдуманно и нежно. Эта прекрасная душа ни перед кем не оставалась в долгу» (Игумен Антоний Бочков).

Сострадание к бедным о. Моисея не имело предела. Разорившийся торговец привез продавать негодную сбрую. О. Моисей ее купил и на упрек эконома: «все гнилье, на что вы это купили?» — ответил: «Экой ты, брат, какой, ведь продавал–то человек бедный и у него пятеро детей, все равно надобно ему и так помочь». Таких случаев множество. Не отказывая бедным в помощи, питая множество странников и в трапезе и на гостинице и все безплатно, когда монастырь сам нуждался в средствах, о. Архимандрит нередко предпринимал и новыя постройки с целью прокормите бедных людей из окрестных жителей. Он построил огромную ограду вокруг монастыря. «Ничего нет, хлеба даже у братий нет, а он этакую огромную постройку ведет. И повел, и повел, да так без перерыва и довел ее до конца, а ограда то какая, несколько домов каменных можно из нея выстроить».

Однажды был пожар, сделавший убыток на 2 тысячи, Вынесли на пожар чудотворную икону Казанской Божией Матери. Стали с ней против ветра, и последний изменил свое направление, обратился в лес и пожар был потушен. О. Моисей после выразился о пожаре так: «да, уж нельзя не подумать, что это плоды моих грехов. Беды ходят по людям, а не по лесу. Приятен Богу человек в пещи смирения. И так благо мне, что смирил меня Господь». Иоанн Лествичник говорит: «Где не присутствует свет, там все мрачно и где нет смиренномудрия, там все нечисто и суетно».

Всю жизнь о. Архимандрита можно выразите такими словами: он жил сокровенно в Боге. Среди непрестанных забот и попечений внешних, в нем был «потаенный сердца человек в неистлении кроткаго и молчаливаго духа» (1 Петр. 3, 4) (После кончины о. Моисея были найдены отрывки его дневника, написаннаго в его молодости в бытность его отшельничества в Рославльских лесах: «Декабря 15–го. Во время трапезы блеснуло в уме разумение относительно до сожительствующих со мною братьев, чтобы их погрешности, видимыя мною и исповедуемыя ими, принимать на себя и каяться как за собственныя свои, дабы не судить их строго и гневом отнюдь не воспламеняться. Равномерно и им мои погрешности должно принимать на себя, с исповеданием перед Богом. И так да даст Господь разум и силы друг друга тяготы носите и тем соблюдать закон Христов, любовь и мир. Ошибки, проступки и грехи братьев да будут мои». («Жизнеоп. Наст. Опт. Пуст. Архим. Моисея», Москва 1882, стр. 33).

Одна игумения, окруженная сестрами встретила о. Моисея на дороге. Все они ему поклонились, прося благословения, но он, всегда приветливый, шел не замечая никого. Игумения громко назвала его имя, он очнулся, удивился, что около него целая толпа людей, стал извиняться. Но выражение лица его, орошенное слезами свидетельствовало в каком состоянии его застигли. Он настолько углубился в молитву, что не заметил монахинь.

«Сам то я хуже всех», часто повторял о. Архимандрит; «другие может быть только думают, что они хуже всех, а я на самом деле дознался, что я хуже всех». Сбывались на нем слова Пр. Аввы Дорофея: «Как деревья, когда на них бывает много плодов, то самые плоды преклоняют ветви к низу и нагибают их, так и душа, когда смиряется, тогда приносит плоды и чем более приносит плода, тем более смиряется, ибо и святые, чем более приближаются к Богу, тем более видят себя грешными». На вопрос одного иеромонаха о келейном правиле о. Моисей сказал: «да, я прежде различныя правила исполнял, а теперь мне осталось одно только правило — мытарево: «Боже, милостив буди мне грешному» (Лк. 18,13).

Так смиренно выражался о себе Старец, но близко знавшим и понимавшим его жизнь было очевидно в нем не только «деяние», но в «видении восход», т. е. созерцательная молитва и богатство дарований.

О. Архимандрит Моисей успел благополучно скрыть себя от людей, почему при жизни его многие, не знавшие его близко считали его, хотя и хорошим, но обыкновенным человеком: только духовные мужи, «востязующие вся», по слову Апостола (1 Кор. 2,15), ощущали благоухание добродетелей о. Моисея и считали его высокодуховным Старцем, не напрасно проведшем жизнь свою в трудах и подвигах. На нем исполнились слова Св. Епископа Нифонта: «в последнее время те, которые по истине будут служить Богу, благополучно скроют себя от людей и не будут совершать среди них знамений и чудес, как в настоящее время, но пойдут путем делания, раствореннаго смирением, и в Царствии Небесном окажутся больше Отцев, прославившихся знамениями» (Варсануфий Великий, Москва 1855 г., стр. 654).

Письмо отца архимандрита Моисея Оптинскаго к сестре своей м. Максимилле


Отец архимандрит Моисей писал письмо к двоюродной сестре своей Максимилле, монахине Московскаго Вознесенскаго монастыря. «Пречестнейшая в монахинях, любезнейшая сестрица, Максимилла Ивановна. Возмогай о Господе.

«К удовольствию моему, ваше приятное для меня писание получил исправно. Усерднейше за все благодарю. Не оставляйте впредь писывать ко мне и не затрудняйтесь в том: пишите ко мне просто, что только чувствуете и таким образом, как говорить. Не нужно мне изъяснений о расположении вашем и любви ко мне: я об этом и без того давно знаю. Мне пишите больше всего о себе, в каких вы немощах и злостраданиях бываете по духу, чтобы и я мог с своей стороны оказать вам участие, единственно, ради пользы душевной вашей, а не в тщетное ласкание.

«Нам с вами, немощным, о крепких подвигах и высокотворных добродетелях, видно, нечего разговаривать, разве только–что о немощах и злострадательной жизни. Нынешним письмом вашим я доволен: оно самое то, каким и всегда быть должно. Вы пишите с искреннею прямотою и доверенностию ко мне о вашем немоществовании. Сие изъявление ваше приятно для меня, потому что и Апостол Павел пред целым светом изъяснился за себя, что он ежели силен, то благодатию Христовою, о себе же немощен. «Сладце», говорит, «похвалюся паче в немощех моих и, окаянен аз человек, кто мя избавите от тела смерти сея, яко не живет в теле моем доброе». Послушайте, сестрица. Не смущайте своей души о том, что вы немощны и исправления не имеете. Конечно, вы больших исправлений, может статься, и не имеете, однако уповаю, имеете малыя, которых вы не видите, а их может набраться довольно. Они, по-видимому не велики, будто ничего не значат, однако, могут быть ко спасению не только не малы, но и довольны. Я вам, хоть отчасти перечту те самыя, которых вы не чужды, но они точно бывают в вас при случаях:

Если кому когда милование какое–нибудь сделаете — за что помилованы будете.

Если постраждете со страждущим (невелико, кажется, сие) — с мученики счисляетесь.

Если простите обидящаго, и за сие не только все грехи ваши простятся, но дщерью Отца Небеснаго бываешь.

Если помолишься от сердца о спасении — хотя и мало — и спасешься.

Если укоришь себя, обвинишь и осудишь себя пред Богом за грехи, совестию чувствуемые, и за то оправдана будешь.

Если исповедуешь грехи свои пред Богом — и за сие вам прощение и мзда.

Если попечалуешь о грехах, или умилишься, или прослезишься или воздохнешь, — и воздыхание твое не утаится от Него: «не таится бо от Него», глаголет св. Симеон, «капля слезная, ниже капли часть некая». А св. Златоуст глаголет: «аще посетуеши точию о гресех — и то приимет Он в вину твоего спасения».

Видите ли сколько дел вы исправили, о которых и не знаете. Да тем и лучше для вас, чтобы вы сладце похвалялись в немощах своих, а не исправлениями своими любовались: пусть ценит их праведный Мздовоздаятель, а мы только на грехи свои смотреть будем и о них каяться во все дни, и о прощении их пещися».

Глава 4. Основание Скита Оптиной Пустыни. Игумен Антоний

Основание скита Оптиной Пустыни. 1821 г.


Сердцем Оптиной Пустыни — местом, где бился пульс ея жизни, откуда исходила та благодатная сила, которая освящала жизнь насельников монастыря — был знаменитый оптинский скит — местопребывание святых оптинских старцев. Скит создал историческую славу Оптиной Пустыни.

Основание скита произошло следующим образом: о. Моисей, в то время пустынножитель Рославльских лесов, ездил по делу в Москву и оттуда на обратном пути заехал в Оптину Пустынь. Настоятель — о. Даниил, зная желание преосвященнаго Филарета, тогда епископа Калужскаго, основать вблизи Оптиной Пустыни лесной скит, представил ему о. Моисея, который в это время был далек от мысли разстаться с пустыннической жизнью в Рославльских лесах. Владыка и о. Даниил усердно его убеждали о преимуществе жизни вблизи монастыря и он уехал, увезя с собой письмо Вл. Филарета к рославльских пустынникам, приглашавшее их перебраться в Калужскую епархию под его воскрылие. Прибыв на место, о. Моисей разсказал своим сопостникам свои впечатления. Отшельники, выслушав его, одобрили план переселения, тем более, что в этот момент им угрожали неприятности от земской власти. С о. Моисеем отбыли в Оптину Пустынь его брат о. Антоний и два монаха: Иларион и Савватий. О. Афанасий, ученик о. Паисия Величковскаго, и о. Досифей должны были прибыть в скит после его устроства. О. Досифей прибыл только в 1827м году и вскоре скончался, а о. Афанасий кончил свои дни в Свенском монастыре в 1844 году. Другие отшельники продолжали оставаться в Рославльских лесах.

По прибытии в Оптину Пустынь, в 1821 г. о. Моисею с братией предстоял огромный труд: надо было расчистите от вековых сосен огромную площадь для постройки скита. Оба брата — о. Моисей и Антоний, вместе с наемными рабочими валили сосны и корчевали пни. Скит был расположен в 170 саженях от Обители. План скита был одобрен Вл. Филаретом, который начертал: «1821 г., Июня 17–го. Строите скит да благословит Бог благодатию Своею, да поможет совершить». Благочестивые местные граждане помогли деньгами. Сначала поставили дом, в котором поселились начальные насельники. 26 октября о. Моисей писал родственнику, что они 3 месяца трудились около строения келлий и св. храма. «Благодарю Бога, что Он нас привел сюда», закончил этими словами свое письмо о. Моисей. В другом письме, написанном вскоре после этого, о. Моисей извещает одного иеромонаха, что «выстроены уже 3 келлии и храм во имя св. Иоанна Предтечи и Крестителя Господня». Но средства оскудевали и о. Моисей поехал за сборами в Москву. Он вернулся с переполненным возком поклажею, которая состояла из церковной утвари. 5–го февраля 1822–го г. состоялось освящение храма. Епископ Филарет предложил о. Моисею принять сан священника. О. Моисей на отрез отказался. Но Владыка ему пригрозил, что в случае отказа, он будет с ним судиться на Страшном Суде и о. Моисею пришлось уступить. После сего, о. Моисей был назначен духовником скитской братии. Постепенно возникали по сторонам храма отдельные домики братских келлий. Были посажены плодовые деревья, кедровые орехи, которые превратились в стройные деревья и дали плоды через 25 лет. Также было посажено множество ягодных кустарников. Было выкопано 2 пруда. О. Моисей был вынужден сделать долги и поехал вторично в Москву за сбором для погашения их, но был вскоре вызван назад, т. к. Владыка Филарет, принимая Киевскую епархию и покидая Калужскую, назначил его настоятелем Оптинскаго монастыря и он должен был к нему явиться для принятия прощальнаго благословения. Это знаменательное событие совершилось в 1825–м году.

После о. Моисея скитоначальником стал его младший брат о. Антоний. Новый начальник скита о. Антоний, родился в 1795 г. С юных лет подобно братьям, стремился к монашеству. При нашествии французов в 1812 г. он оказался в Москве и жестоко пострадал от них. Еле спасся. После многих мытарств он присоединился к о. Моисею жившему пустынником в Рославльских лесах. Здесь он навык истинному подвижничеству, смирению, послушанию. Он вместе с братом, как было уже сказано, собственными руками выстроил скит в Оптиной Пустыни. Начальником скита он стал в тридцатилетнем возрасте.

В Оптиной Пустыни в скитском братстве не было такого смиреннаго послушника, каким был молодой скитоначальник о. Антоний, который ни малейшаго распоряжения не делал без благословения своего старца и брата о. Моисея. В сохранившихся его помянниках мы читаем: «помяни, Господи, господина моего духовнаго отца и благодетеля всечестнейшаго игумена иеромонаха (в других игумена, схиархимандрита) Моисея». Скитская братия состояла главным образом из почтенных старцев и какой кротостью и каким тактом надо было обладать молодому начальнику, чтобы не иметь ни с кем недоразумений. Ввиду малочисленности братства, сам начальник исполнял многия братския послушания. Часто доводилось ему оставаться без келейника, который исполнял обязанности то повара, то садовника, то хлебопека. «Как самый бедный бобыль, писал о. Антоний в 1832 г. одному родственнику, живу в келье один: сам и по воду, сам и по дрова … Чином священства почтенных, теперь у нас в скиту собралось пять человек; но все они престарелы и многоньмощны, почиму и тяготу служения за всех несу один».

Он жил «всем бых вся, да всяко некия спасу» (И Кор. ИX, 22). Этот текст в прямом смысле относится к старческому служению. Однако, ни о. Антоний, ни о. Моисей не брали на себя прямой обязанности душепопечения лиц монастырской братии. Но будучи сами духоносными старцами, они понимали значение старчества и представили тем великим старцам, которых они привлекли в Оптинский скит, самое широкое поле деятельности. Таким образом насаждение в Оптиной Пустыни старчества было всецело обязано этим двум братьям. И не только насаждение, но и процветание.

Вот какое впечатление оставил по себе скит в воспоминании лица, бывавшаго там в юности при скитоначальнике о. Антонии: «Величественный порядок и отражение какой–то неземной красоты во всей скитской обители, часто привлекали детское мое сердце к духовному наслаждению, о котором вспоминаю и теперь с благоговением, и считаю это время лучшим временем моей жизни. Простота и смирение в братиях, везде строгий порядок и чистота, изобилие самых разнообразных цветов и благоухание их, и вообще какое–то чувство присутствия благодати, невольно заставляло забывате все, что вне обители этой. В церкви скитской мне случалось бывате преимущественно во время обедни. Здесь уже при самом вступлении, бывало, чувствуешь себя вне мира и превратности его. С каким умилительным благоговением совершалось священнослужение! И это благоговение отражалось на всех предстоящих до такой степени, что слышался каждый шелесть, каждое движение в церкви. Клиросное пение, в котором часто участвовал сам начальнике скита о. Антоний, было тихое, стройное, и вместе с тем величественное и правильное, подобно которому после того и нигде уже не слыхал, за всем тем, что мне очень часто приходилось слышать самых образованнейших певчих в столицах и известнейших певцов Европы. В пении скитском слышались кротость, смирение, страх Божий и благоговение молитвенное, между тем, как в мирском пении часто отражается мир и его страсти, — а это уже так обыкновенно! Что ж сказать о тех вожделеннейших днях, когда священнодействие совершалось самим начальником скита о. Антонием? В каждом его движении, в каждом слове и возгласе видны были девственность, кротость, благоговение и вместе с тем святое чувство величия.

Подобнаго священнослужения после того я нигде не встречал, хотя был во многих обителях и церквах» («Жизнеописание настоятеля Малоярославецкаго Николаевскаго монастыря Игумена Антония». Москва, 1870 г., стр. 27).

О. Антоний пробыл начальником скита 14 лет, когда епископ Калужский Николай, враждебно относившийся к старчеству и причинивший много горя о. Моисею, назначил его родного брата о. Антония настоятелем Ярославецкаго Николаевскаго монастыря. В это время о. Антоний переступил сорокалетний возраст и на ногах его открылись раны, как последствие его подвигов и трудов. Ему было крайне тяжело разставаться с созданным его трудами уединенным Оптинским скитом, где его окружала всеобщая любовь, со своим братом, который был его старцем. Начальствование в чуждых ему условиях жизни, являлось для него тягчайшим и величайшим крестом. Однажды, пишет он, «сильно уны во мне дух мой, и воздремавшись вижу в тонком сне лик отцов, и один из них, якобы первосвятитель, благословляя меня, сказал: ведь ты был в раю, знаешь его, а теперь трудись, молись и не ленись! И вдруг, проснувшись, ощущаю в себе некое успокоение. Господи! даруй мне конец благий!»



Больной настоятель игумен Антоний часто мог только лежа давать приказания и не был в состоянии следите за точным исполнением своих распоряжений. Он многократно просился отпустить его на покой, но еп. Николай был неумолим. 14 лет продолжалось его злострадание. Иногда он должен был ездите в Москву за сборами пожертвований на окончание монастырских построек. В Москве о. Антоний пользовался особым вниманием со стороны митрополита Филарета, который понимал духовное устроение смиреннаго подвижника–страдальца. Он полюбил его и приглашал его к сослужению с собой, оказывал ему знаки отеческой милости и утешал его беседами. Наконец, митрополит вступился за него перед епархиальным архиереем, который, наконец, согласился его отпустить на покой в Оптину Пустынь, что состоялось в 1853. Возвратившись в Оптину Пустынь, о. Антоний прожил еще 12 лет.

В течение этого времени, он жил в Оптиной Пустыни, как лицо, находящееся «на покое» и не вмешивался во внутренния дела монастыря и скита и даже избегал давать советы. Только утешал в скорбях, приходивших к нему.

Ему пришлось пережить кончину брата своего схиархимандрита Моисея, что было для него тяжелой потерей. Два месяца провел он в затворе в непрестанной молитве за усопшаго. Он не мог говорить о брате без слез и потому отказывался сообщите сведения, ему известныя, о сокровенной, внутренней жизни покойнаго. Это осталось нераскрытыми У о. игумена Антония было много духовных чад среди мирян, многие знали его в бытность его настоятелем Малоярославецкаго монастыря.

После кончины удалось собрать и издать сборник его писем к этим лицам. Выбраны были письма, содержавшия общее назидание. «Письма эти», говорит его жизнеописатель, «отличались теми же достоинствами, как и устныя его беседы, тем же естественным красноречием и сладкоречием, тою же назидательностью и своеобразной выразительностью и силою. Слог его совершенно особенный, свойственный одному о. Антонию. В них ясно отпечатлелись все высокия душевныя свойства любвеобильнаго старца. Читая их, как будто слышишь самую его беседу». О. Антоний обладал даром прозорливости и часто, не ожидая получения писем, писал утешения и наставления. О. Макарий — оптинский старец — называл о. Антония: «и по сану и по разуму старшим и мудрейшим себя».

В жизнеописании о. Антония приведено не мало совершенных им чудесь. Приведем один случай: одна девица, не пожелавшая выйти замуж за определеннаго человека, подверглась влиянию чар от колдуна. Отец Антоний, не будучи приглашенным, явился в этот дом. «Когда пришел час воле Божией быть мне у вас», пишете он этой девице, «то в начале целую толпу бесов встретил я, с бранью воспрещающих вход, но Господь разогнал их». О. Антоний вошел в дом совершенно бледный. Молитвами о. Антония, девица получила облегчение и поступила в монастырь, но окончательное освобождение от недуга получила от преосв. митрополита Филарета Московскаго, к молитвам котораго, вероятно, прибегал о. Антоний, ибо между этими подвижниками существовала связь и близость. Митрополит явился страждущей в сонном видении, прочел псалом 60–й и приказал читать его ежедневно. С тех пор монахиня Р. освободилась от вражеских нападений («Жизнеоп. иг. Антония», стр. 103. Москва, 1870 г).

О. Антоний безпрерывно почти всю жизнь жестоко страдал от ран на ногах. День  преставления старца о. Антония 7–го августа 1865 года. Он погребен рядом с братом о. Моисеем.

Глава 5. Начало Оптинскаго Старчества. Иеросхимонах Лев

Начало Оптинскаго старчества


Приступая к истории оптинскаго старчества, мы еще раз повторим: «Оптина явилась как бы чашей, куда сливалось все драгоценное духовное вино». Или другими словами напомним читателю о той предварительной связи, которая существовала между братьями Путиловыми — о. о. Моисеем и Антонием с теми старцами, которых они призвали старчествовать в построенный ими скит. Все они были «одного поля ягода» — люди одного и того же духовнаго воспитания и закала. И именно этим и объясняется то полное единодушие и взаимное понимание, которое царило между ними. Как во всей церковной истории между святыми отцами не случалось идеологическаго разномыслия, таким же образом не существовало такового и между этими святыми подвижниками. На этом согласии и взаимном понимании между строителями скита и прибывшими старцами и могла установиться прочно жизнь скита. И это согласие явилось как бы фундаментом и твердым цементом крепко скреплявшим духовное здание.

Мы знаем, что о. Моисей в течение 14 лет проводил пустынническую жизнь в Рославльских лесах. Нашествие французов в 1812 г. заставило его перебраться в Свенскую обитель, откуда он перешел в Белобережскую пустынь и здесь он встретился с бывшим строителем этой пустыни о. Леонидом — в схиме Львом — и его сопостниками о. о. Клеопой и Феодором. «А потом я перешел», пишет игумен Моисей, «в монастырь, где ходил за добродетельным старцем схимонахом Афанасием, учеником Молдавскаго старца Паисия, скончавшагося в Площанской Пустыни в 1823 г. на руках иеромонаха Макария» (второго Оптинскаго старца).

Житие старца Клеопы уже известно читателю из предыдущаго, нам остается его теперь познакомите с кратким жизнеописанием старца Феодора, неразрывно связанное с житием старца Льва.

Схимонах Феодор (1756–1822 г.)


Одним из родоначальников старчества Оптиной Пустыни надо считать после старца Паисия Величковскаго его ученика старца схимонаха Феодора. Родился он в Карачеве Орловской иуб. в 1756 г. Лишившись рано отца, он был дан в обучение местному протоиерею. Феодор обладал чудным голосом, любил чтение свв. отцов и церковныя службы. В юношеском возрасте стал заниматься вместе с матерью небольшой торговлей. Но его тянуло к монашеству. Дважды он уходил в монастырь, но каждый раз мать возвращала его домой. Вернувшись в мир, он не избежал и падений. Хотя он и женился, но вкусивши в юности от сладости духовнаго жития, он уже не был в состоянии найти удовлетворения в миру и умиротворения своей совести.

Вскоре, оставив жену и младенца–дочь, он уходит на богомолье в Киев. А оттуда направляется к старцу Паисию в Молдавию. Истощенный долгим путем без деньги без теплой одежды глубокой осенью, прибыл Феодор в Нямецкий монастырь, в котором в то время имел пребывание старец Паисий со своей братией. Но ему отказывают в приеме из–за недостатка места и скудости монастыря. Феодор умоляет разрешить повидать старца Паисия, дабы принять его благословение. Увидев Феодора, о. Паисий глубоко пожалел его и принял в монастырь. Тяжкими физическими подвигами и безропотным послушанием суровому старцу на пчельнике, Феодор искупает свои падения. Затем он переселился к пустынника м Онуфрию и Николаю, ученикам старца Паисия, монахам высокой духовной жизни. К Онуфрию, благодаря его дару разсудительности, стекались монахи за наставлением и руководством. Феодор ухаживал за престарелым Онуфрием до самой его смерти.

Вернувшись после этого к старцу Паисию, Феодор помогал ему, переписывая книги его переводов, пел на клиросе, и, под руководством великаго старца, обучился «искусству всех искусств» — умному деланию, умно-сердечной непрестанной молитве. С этого времени его всю жизнь преследовала страшная клевета и зависть. Феодор присутствовал при кончине старца Паисия в 1794 г.

В 1801 г. был издан манифест имп. Александра И–го, разрешавший вернуться всем бежавшим из России. Старец Софроний, преемник старца Паисия, посоветовал Феодору вернуться на родину. Перед отъездом он постриг его в схиму.

По возвращении в Россию, Феодору, вследствии клевет и зависти, приходилось вести жизнь скитальческую, переходя из одного монастыря в другой, много терпя от злобы людской.

Сначала он поселился в Челнском м–ре, оттуда перешел в Белобережский м–рь, но и здесь не укрылся он от зависти, ибо, по словам людей духоносных, «возвышался духовным совершенством не имеющим пределов духовной высоты!» Безпрестанно стекались в его келлию братия, отягощенныя бременем страстей и от него, как от искуснаго врача получали исцеления и руководство в призывании «страшнаго имени Иисусова, которым христианин испепеляет сперва терние страстей, потом разжигает себя любовию к Богу и вступает в океан видений». Самым ревностным учеником старца Феодора был строитель Белобережский о. Леонид, будущий основатель старчества в Оптиной.

Здесь старца Феодора постигла болезнь (горячка), которая проявлялась жаром в теле и слабостью. Феодор был в памяти, и на лице его обнаруживалось действие внутренней сердечной молитвы. С ним началось состояние изступления и он выступил из самаго себя. Тогда ему явился некий безвидный юноша, ощущаемый и зримый одним сердечным чувством, который повел его узкою стезею в левую сторону. Сам о. Феодор, как потом разсказывал, испытывал чувство, что уже умер, и говорил себе: я скончался. Неизвестно, спасусь ли, или погибну. — «Ты спасен!» — сказал ему на эти помыслы незримый голос. И, вдруг, какая–то сила, подобная стремительному вихрю, восхитила его и перенесла на правую сторону.

«Вкуси сладости райских обручений, которыя даю любящим Меня», провещал невидимый голос. С этими словами о. Феодору показалось, что Сам Спаситель положил десницу Свою на его сердце, и он был восхищен в неизреченно приятную, как бы обитель совершенно безвидную, неизъяснимую словами земнаго языка.

От этого чувства он перешел к другому, еще превосходнейшему, затем к третьему; но все эти чувства, по собственным его словам, он мог помните только сердцем, но не мог понимать умом. Потом он увидел храм и в нем близ алтаря, как бы шалаий, в котором было 5 или 6 человек.

«Вот, для этих людей», сказал мысленный голос, «отменяется смерть твоя. Для них ты будешь жить». Феодору даже были показаны те великия скорби, которыя ему предстояли на земле.

Феодору устроили келью в лесу, где с ним жили иеросхимонах Клеопа, вышедший, как и он, из Молдавии. Вскоре к ним присоединился и о. Леонид, сложивший с себя настоятельство (будущий оптинский старец). Но и там они не обрели тишины и решили перебраться на север. Но здесь начались те великия скорби, которыя были предсказаны Феодору в его видении. В Палеостровской пустыни его держали взаперти, как в тюрьме. Два года он жил без одежды и обуви и ему еще грозили посадите в погреб и кормите травой. На эту угрозу Феодор отвечал: «верую милосердному Богу моему: мне сделать могут только то, что Он попустит за грехи мои».

Далее Феодор попал на Валаам, где его ждали его ученики Клеопа и Леонид. Валаам посетил министр князь Голицын, который все внимание свое уделил старцам и даже доложил о них Государю Александру И. Это возбудило зависть и злобу, тем более, что к их руководству устремились и монахи и мирские. Старцам бы было не сдобровать, если бы за них не вступились Филарет Московский и Иннокентий Пензенский. Хотя старцы и были оправданы, но они предпочли перебраться в Александро–Свирский монастырь, где Феодор после тяжкой полуторолетней болезни скончался. «За день  до кончины он имел видение: он видел себя в некоей великолепной церкви, исполненной белоризцев, и из их среды, с праваго клироса, услышал торжественный голос покойнаго друга своего, иеросхимонаха Николая: «Феодор, настало время твоего отдохновения приити к нам».

Это совершилось в пятницу Светлой седмице 1822 года. В девятом часу вечера заиграла на устах Феодора радостная улыбка, лицо его просветилось, черты изменились божественным изменением. Ученики, окружавшие одр старца, забыли слезы и сетования и погрузились в созерцание величественной необыкновенной кончины. Благоговейный страх, печаль, радость, удивление овладели вдруг их чувствами: они ясно прочитали на лице отца своего, что душа его с восторгом излетела в объятия светоносных Ангелов».

Рукописное житие так кончается: «Отче святый, Ты ныне обитаешь в райских чертогах и ненасытимо наслаждаешься хлебом небесным, пролей о нас молитву перед Царем царей, не предай чад твоих челюстям вражиим, будь нам помощником в страшныя смертныя минуты и представь нас Лицу Всевышняго, да и мы соединим с ликующим гласом твоим наши слабые гласы и удостоимся с трепетом прославлять в вечные веки Триипостаснаго Бога, славимаго всею вселенною. Аминь».

Иеросхимонах Лев — великий старец (1768–1841 г.)


Первый приснопамятный Оптинский старец родился в г. Карачеве, Орловской губ., и в святом крещении наречен был Львом. В миру он вращался в купеческом быту и служил приказчиком в пеньковом деле. Он возил пеньку для сбыта на дальния разстояния, делая большия разъезды. Однажды он подвергся нападению от волка, который вырвал у него из ноги огромный кусок тела. Будучи необычайно сильным и смелым, юноша Лев засунул кулак в глотку волка, а другой рукой сдавил ему горло. Обезсиленный волк упал с воза. О. Лев прихрамывал после этого всю жизнь.


Сметливый и в высшей степени способный приказчик во время этих переездов сталкивался с представителями всех классов общества, он хорошо освоился с манерами и бытом каждаго из них. Этот опыт пригодился ему в годы его старчествования, когда к нему приходили и раскрывали ему душу самые разнообразные люди, знатные и незнатные. Начало монашеской жизни о. Лев положил в Оптиной Пустыни, но потом перешел в Белобережскую Пустынь, где в то время настоятельствовал известный Афонский подвижник о. Василий Кишкин.

Вскоре о. Лев принял монашеский постриг с именем Леонида. Здесь он прошел искус обучения монашеским добродетелям: послушанию, терпению и всем внешним подвигам. В 1804–ом году о. Леонид стал преемником о. Василия. Еще до назначения своего настоятелем, о. Леонид временно прожил некоторое время в Челнском монастыре, где встретился с учеником старца Паисия Величковскаго — о. Феодором и стал его преданным последователем. Старец Феодор стал обучать о. Леонида высшему монашескому деланию, этой «науке из наук и искусству из искусств», как зовется подвиг непрестанной молитвы и посредством, которой происходит очищение сердца от страстей. В описываемое время о. Леонид также встретился с инспектором Орловской семинарии игуменом Филаретом, будущим митрополитом Киевским и имел с ним духовное общение. Это обстоятельство имело для старца значение в его последующей жизни.

Как только о. Леонид был назначен настоятелем Белобережской пустыни, о. Феодор перешел к нему на жительство. Впоследствии оба подвижника во многих скитаниях прожили совместно от 15 до 20 лет. Под руководством о. Феодора о. Леонид достиг высоких духовных дарований.

В Белых Берегах о. Феодора постигла продолжительная болезнь, после которой построили ему уединенную келлию в лесной глуши, в 2–х верстах от обители, где он и поселился с о. Клеопой, о котором читатель знает из предыдущаго. К этим великим подвижникам вскоре присоединился и сам о. Леонид, сложивший с себя звание настоятеля — 1808 г. Здесь в пустынном безмолвии он принял келейно пострижение в схиму и наречен был Львом. Как уже известно из предыдущаго жизнеописания о. Феодора, он перешел в Новоезерский монастырь, откуда его митроп. Амвросий перевел в Палеостровскую пустынь. Там он провел 3 скорбные года и в 1812–ом году переселился в Валаамский монастырь. Здесь его встретили о. о. Клеопа и Леонид, которые ранее его переселились туда же.

Около шести лет прожили великие старцы в Валаамском скиту, где им вначале жилось хорошо, как об этом писал о. Феодор: «Взаправду можно похвалиться милосердием Божиим на нас недостойных явленным: привел нас в место безмолвное, спокойное, от человеков удаленное, молвы свобожденное». Тамошний юродивый Антон Иванович сказал: «торговали хорошо». То есть привлекли мудростью и смирением многих братий, которые к ним стали ходить за духовным руководством. Им удалось спасти от глубокаго отчаяния келлиарха o. Евдокима, который исполняя внешние подвиги, не мог справиться со страстьми, как гнев и проч. Старцы указали ему истинный путь к отверзению сердца и он понял смиренную науку отцов, начал смиряться, возрождаться и впоследствии сам стал учителем братии. Имена Феодора и Леонида всегда были на его устах. Игумен монастыря о. Иннокентий вознегодовал, что старцы отняли у него его ученика и обратился с жалобой к Петербургскому Митрополиту Амвросию. В результате старцы были оправданы и игумену было сделано строгое внушение. Но зная человеческую природу, старцы побоялись оставаться на Валааме, в особенности после посещения монастыря князем Голицыным, который оказал им особое внимание. После этого Старцы перебрались в Александро–Свирский монастырь. В 1820 г. Государь объезжал северныя свои владения. путь его пролегал вблизи Александро–Свирскаго монастыря. Жившие там старцы о. Феодор и о. Леонид почтительно предложили своему настоятелю о. архимандриту приготовиться к встрече Государя, хотя в маршруте монастырь этот не был обозначен. О. настоятель принял это предложение и в часы назначенные для проезда Императора, ожидал его у ворот. Между тем Государь на пути по своему обыкновению распрашивал о местности и ея жителях у ямщиков иногда сам, иногда через кучера Илью, неизменнаго своего возницу. Приближаясь к дороге, где поставлен был крест в знак близости монастыря и для указания к нему пути, Государь спросил: «Что это за крест?» Узнав же что недалеко Свирский монастырь, он велел туда ехать. При этом он начал распрашивать, — каково в монастыре и каковы братия. Ямщик, нередко туда ходивший, отвечал, что ныне стало лучше прежняго. «Отчего?», спросил Государь. «Недавно поселились там старцы о. Феодор и о. Леонид; теперь и на клиросе поют получше и во всем более порядка». Государь, слыхавший от кн. Голицына эти имена, пожелал со старцами познакомиться. Между тем, ожидавшие Царя, испытанные скорбями старцы, сотворили между собою краткое совещание, как поступить, если Государю угодно будет обратить на них внимание. «Если из за Голицына было нам искушение, сказал о. Феодор, — то что будет из–за Государя?» «Потому о. Леонид не будь велеречив, а всячески помалкивай и не выставляйся». Подъехав к монастырю, Государь удивился встрече. «Разве ждали меня?» Настоятель сказал, что вышел на встречу по совету старцев. Приложившись к мощам, Царь спросил: «где здесь о. Феодор и о. Леонид?» Старцы несколько выдались, но на все вопросы Императора отвечали сдержанно и отрывисто. Государь это заметил и прекратил вопросы, но пожелал принять благословение от о. Феодора. «Я монах непосвященный», сказал смиренный старец, «я просто мужик». Царь вежливо откланялся и поехал в дальнейший путь.

Во время пребывания в Александро–Свирском монастыре о. Лев однажды ездил по делам в Петербург и из разсказа о его пребывании в столице видно, что уже тогда он был истинным «старцем», обладателем духовных дарований и между ними прозорливостью. Он посещал одну духовную дочь, которую он спас от неправильнаго духовнаго состояния, именуемаго «прелестью». Однажды он пришел к ней и потребовал, чтобы она немедленно переехала на новую квартиру, которую ей предлагали и от которой она отказывалась. Старец настоял на своем. Ночью в старую ея квартиру забрался ея бывший слуга с целью ограбления и убийства. Его намерение было потом доказано.

Когда скончался великий старец о. Феодор, о. Лев не сразу прибыл в Оптину Пустынь, куда его призывали еп. Филарет Калужский и о. Моисей — настоятель обители. Сначала старца удерживали в Александро–Свирском монастыре, потом он пробыл некоторое время в Площанской Пустыни, где находился о. Макарий, — его будущий помощник во время старчествования в Оптинском скиту и впоследствии его заместитель. Можно сказать, там подготовил он себе преемника. Наконец, в Оптину Пустынь (1829 г.) прибыл основатель знаменитаго ея старчества, той духовной школы, откуда вышла вся плеяда последующих старцев. Но заслуга о. Льва не ограничивается только основанием старчества, но им был дан тот импульс, который вдохновлял последующия поколения старцев в течение целых ста лет до самаго конца жизни и процветания знаменитой Оптиной Пустыни.

Последующие старцы о. Макарий и о. Амвросий, будучи также великими старцами, были его присными учениками.

О. Лев прибыл в Оптину Пустынь уже на склоне лет. Он был большого роста, величественный, в молодости обладавший баснословной силой, сохранивший до старости лет, несмотря на полноту, грацию и плавность в движениях. Вместе с тем его исключительный ум, соединенный с прозорливостью давал ему видеть людей насквозь. Душа старца была преисполнена великой любви и жалости к человечеству. Но действия его иногда были резки и стремительны. Старца Льва нельзя обсуждать, как обыкновеннаго человека, потому что он достиг той духовной высоты, когда подвижник действует, повинуясь голосу Божию. Вместо долгих уговоров, он иногда сразу выбивал у человека почву из под ног и давал ему сознать и почувствовать свою несостоятельность и неправоту и таким образом своим духовным скальпелем он вскрывал гнойник, образовавшийся в огрубевшем сердце человека. В результате лились слезы покаяния. Старец, как психолог знал каким способом достигнуть своей цели. Вот пример: Жил недалеко от Оптиной один барин, который хвастался, что как взглянет на о. Леонида, так его насквозь и увидит. Приезжает раз к старцу, когда у него было много народа. Был он высокий, тучный. А у старца о. Леонида был обычай, когда он хотел произвести на кого особое впечатление, то загородите глаза левой рукой, точно от солнца, приставив ее козырьком колбу. Так поступил он при входе этого барина и сказал: «Эка остолопина идет! Пришел, чтобы насквозь увидеть грешнаго Льва, а сам, шельма, 17 лет не был у исповеди и св. причащения». Барин затрясся, как лист и после каялся и плакал, что грешник неверующий и действительно 17 лет не исповедывался и не причащался св. Христовых Таин. Другой случай: приехал в Оптину помещик П. и, увидев старца, подумал про себя: «что же это говорят, что он необыкновенный человек! Такой же, как и прочие, необыкновеннаго ничего не видно». Вдруг старец говорит ему: «Тебе все дома строить. Здесь вот столько–то окон, тут столько-то, крыльцо такое–то!» Нужно заметить, что П. по пути в Оптину увидел такую красивую местность, что вздумал выстроите там дом и составлял в уме план какой он должен быть и сколько окон, в чем и обличил его старец. Когда же П. стал исповедываться, о. Лев напомнил ему забытый им грех, который он даже за грех не считал. Тогда П. признал старца за необыкновеннаго человека.

Еще однажды был случай, когда один приезжий господин объявил старцу, что приехал на него «посмотреть». Старец встал с места и стал поворачиваться перед ним: «вот изволите посмотреть меня». Господин пожаловался на старца настоятелю, который ему возразил, что старец святой, но по его словам был ему и ответ. Приезжий после этого немедленно вернулся к старцу, кланяясь ему земно и говоря: «простите, батюшка, я не сумел вам объяснить о себе». Старец выслал из келлии присутствующих и беседовал с приезжим 2 часа. После этого последний прожил в Оптиной месяц, часто ходил к старцу, потом писал ему письма, объясняя, что он был в отчаянном положении и что старец оживил и воскресил его.

Славный и знаменитый герой Отечественной Войны, находясь по пути со своей частью по близости от Оптиной Пустыни, заглянул в скит к старцу отцу Льву. Старец спросил у него его фамилию. «Кульнев, отвечал генерал, я остался после отца малолетним, поступил в учебное заведение, окончил курс наук и с того времени нахожусь на службе». Старец: «А где же ваша матушка?» Кульнев: «Право не знаю, в живых ли она находится, или нет. Для меня, впрочем это все равно». Старец: «Как так? Хороий же вы сынок». — Кульнев: «А что же? Она мне ничего не доставила, все имение роздала, потому я и потерял ее из виду». Старец: «Ах, генерал, генерал! Что мелешь? Мать тебе ничего не доставила, а все прожила. И как это ты говоришь, что все она раздала? А вот об этом–то ты и не подумаешь, что она едва могла перенести удар лишения твоего родителя, а своего супруга: и с этого времени и до настоящаго стоит перед Богом, как неугасимая свеча, и как чистая жертва посвятила свою жизнь на всякое злострадание и нищету за благо своего единственнаго сына Николушки. Вот уже около тридцати лет она проходит такой самоотверженный подвиг. Неужели же эти ея молитвы для своего Николушки не наследство? У многих генералов при всех изысканных средствах, дети не лучше прохвостов, а Николушка и без средств, да вот генерал!» Глубоко потрясли Кульнева эти простыя, но и правдивыя старческия слова. Обратившись к св. иконам он зарыдал. Затем генерал при безчисленных благодарностях спросил адрес своей матери. А прибывши к ней, он пал на колени и на коленях подполз к ея кровати и расцеловал у нея руки и ноги … Старушка чуть не умерла от радости …

Очень характерен разсказ одного Афонскаго монаха, посетившаго старца Льва. Монах был одет в мирскую одежду, однако старец, называя его Афонским монахом, запретил ему становиться перед собой на колени, как это делали миряне. Среди присутствующих был человек, который сознался, что не исполнил старческое приказание. Он не бросил курение, как приказал ему старец. О. Лев грозно приказал вывести этого человека вон из его келлии. Потом пришли 3 женщины в слезах. Они привели одну ума и разсудка лишившуюся… Они просили о больной помолиться. Старец надел на себя эпитрахиль, возложил конец эпитрахили и свои руки на главу болящей и, прочитавши молитву, трижды главу больной перекрестил и приказал отвести ее на гостиницу. «Сие делал он сидя; что уже не мог встать, был болен и доживал последние свои дни». Когда о. Парфений пришел к старцу на другой день, вчерашняя больная пришла совершенно здоровой, выгнанный господин пришел просить прощение. Старец его простил, но повторил свое приказание. Афонский монах ужаснулся, что старец, не боясь вреда для себя, творит исцеления. Старец ответил: «я сие сотворил не своей властью, но это сделалось по вере приходящих, и действовала благодать Святаго Духа, данная мне при рукоположении; а сам я человек грешный». Чудеса, совершаемыя старцем, были безчислены: толпы обездоленных стекались к нему, окружали его. «Случилось мне однажды», писал иеромонах Леонид (Кавелин) — (будущий наместник Троице–Сергиевской Лавры) — проезжать из Козельска в Смоленскую губернию. По дороге в уединенных деревушках поселяне, узнав, что я еду из Козельска, наперерыв спешили узнать что-нибудь об о. Леониде. На вопрос почему вы его знаете, они отвечали: «Помилуй, кормилец, как нам не знать о. Леонида? Да он для нас бедных, неразумных пуще отца родного. Мы без него почитай сироты круглые».

Но совсем иначе относились к старцу некоторыя духовныя лица, в том числе калужский епархиальный архиерей преосв. Николай, который творил много неприятностей Оптиной Пустыни. Этот епископ имел твердое намерение сослать старца Льва в Соловецкий монастырь для заключения. И если бы не сильное заступничество митрополитов Филаретов — Киевскаго и Московскаго, старцу Льву было бы несдобровать. Но не все епископы мыслили одинаково. Были между ними и духовные. Однажды в бытность о. Льва в Калуге встречныя лица, узнав его, становились на колени и кланялись ему в ноги. Увидев это, начальник полиции решил, что дело нечисто и сделал соответственное донесение еп. Никанору, будущему митрополиту С. Петербургскому. Владыка вызвал к себе старца и на вопрос как он верует, старец спел ему «Верую» по-киевски, т. е. начиная с низкой ноты и повышая тон до самой высокой. По пословице «рыбак рыбака видит издалека», добрый Владыка понял кого он видит перед собой и почему старцу кланяются в землю. Он задержал старца у себя в течение нескольких дней, ухаживал за ним, угощал его, так что старец два дня не ел, вернувшись домой. К сожалению, этот добрый архипастырь правил не долго, тогда как еп. Николай правил долго и даже пережил старца.

Здесь надо сделать некоторое отступление для тех, кто незнаком с первой частью нашей работы (И. М. Концевич. Стяжание Духа Св. в путях древней Руси. Париж, 1952). Нами было показано, что вскоре после крещения Руси и до падения Византии безчисленныя толпы паломников устремлялись на Восток, воспринимая там дух и традиции подлиннаго Православия и привозя с собой святоотеческую литературу. Так было до Флорентийской унии, когда поколебался греческий авторитета и до скоро последовавшаго затем падения Византии. По справедливому выражению английскаго ученаго Дональда Николь, в его книге «Метеоры» Дональд Николь. «Метеоры». Лондон. 1963 г., стр. 39): «Исихазм не был доктриной XIV века — его происхождение исходит из подлинных корней византийской духовности». Этой духовностью и питались наши древние святые. Когда же прекратилась связь с православным Востоком, русское подвижничество замкнулось само в себе. Духовных школ тогда не существовало. После светлой эпохи XIV и XV столетий, связанных с преп. Сергием и плеядой его учеников, наступил период духовнаго застоя. Вместо подвига, указаннаго св. Отцами, состоявшаго в очищении сердца от страстей с помощью непрестанной молитвы, настало время внешних подвигов, время железных цепей и пудовых вериг. Число святых уменьшилось. После же царствования императора Петра в течение ста пятидесяти лет монашество вообще подверглось преследованию со стороны правительства. Наступил полный упадок. Когда же вначале XIX столетия ученики схиархимандрита Паисия Величковскаго вновь насадили на Руси святоотеческую традицию, плодом которой является благодатное старчество, число святых умножилось необычайно. Жития этих неканонизованных подвижников собрал в 14–ти объемистых томах еп. Никодим незадолго до первой мировой войны, Многократно в житиях этих упоминается о преследовании подвижника полицией. Пустынникам приходилось скрываться. Игумен оптинский Моисей с братом о. Антонием, как было выше сказано, скрывались с другими пустынниками в Брянских лесах. Чисто духовное начало встречало полное непризнание со стороны гражданской власти. Также и молодая наша богословская наука еще не вышла на самостоятельный, независимый православный путь и находилась под влиянием западной науки. А потому и старчество не было изучено с православной точки зрения. Естественно, что многие архиереи гнали старчество, не постигая его сущности и значения. Такова была судьба преп. Серафима, старца Льва, старца Амвросия, старца Анатолия, старца Варсонофия. Блаженный о. Иоанн Кронштадтский, яркий представитель старчества, также встречал непонимание со стороны Санктпетербургскаго митрополита.

Теперь вернемся к старцу Льву. Старчествование его продолжалось в Оптиной Пустыни с 1829 г. и до года его кончины — 1841 г., т. е. всего 12 лет. Этот промежуток времени старец переживал, как почти непрерывное гонение. Когда о. Лев прибыл в Оптину Пустынь, игумен Моисей передал ему духовное руководство братией, а сам занялся исключительно хозяйственной частью и сам ничего не предпринимал без старческаго благословения. Так же относился к о. Льву и брат игумена скитоначальник о. Антоний.

Против старца возстал некто о. Вассиан, который себя считал старожилом в монастыре и не признавал старческаго руководства. Этот о. Вассиан был крайне неразвитый и грубый человек. Подобный ему инок описан Достоевским в романе «Братья Карамазовы» под именем Ферапонта. Отсюда пошли интриги, доносы. Однако в течение первых шести лет гонения на старца еще не принимали крутого характера. Но с течением времени дело стало принимать более угрожающей оборот. Так еще к начальному периоду относится запись некой Паши Труновой, сестры Павла Трунова, старцева ученика. Она разсказывает, что однажды в бытность ея в Оптиной Пустыни, старец запретил ей придти к нему на завтрашний день, т.к. «будет суд» — «Кого же будут судить?», — спросила Паша. — «Да меня же», ответил старец. На другой день  следователи допрашивали весь монастырь, но все показания благоприятствовали старцу. Это было начало. Но с 1835 г. и особенно до 1836 г. гонения усилились. Кроме всех ложных донесений, калужский преосвященный получил еще через московскую тайную полицию, анонимный донос с обвинениями по адресу старца и настоятеля. Говорилось, что последний несправедливо оказывает скитским старцам предпочтение перед живущими в монастыре и что скит причиняет монастырю большой подрыв; и если он не уничтожится, то древняя обитель разорится и т. д. Следствием этого доноса было то, что настоятель был вызван для объяснений. А старцу было запрещено носить схиму, т. к. он был пострижен келейно, и строжайше запрещено принимать посетителей.

Старца перевели из скита в монастырь и там переселяли из кельи в келью. Старец относился к этим невзгодам с полным благодушием и с пением «Достойно есть» он переносил на новое место самолично икону Владимирской Божьей Матери — благословение о. Паисия Величковскаго старцу Феодору. «Однажды, игумен Моисей» — говорит жизнеописатель старца, «проходя по монастырю, увидел огромную толпу народа перед кельей старца, между тем как последовало из Калуги повеление никого не пускать к нему. О. игумен вошел к старцу в келью и сказал: «О. Леонид! как же вы принимаете народ? Ведь владыка запретил принимать». Вместо ответа старец отпустил тех, с кем занимался, и велел келейникам внести к себе в келью калеку, который в это время лежал у дверей его кельи. Они принесли и положили перед ним. О. игумен в недоумении смотрел на него. «Вот, — начал старец свою речь, — посмотрите на этого человека. Видите, как у него все члены телесные поражены. Господь наказал его за нераскаянные грехи. Он сделал то–то и то–то, и за все это он теперь страдает — он живой в аду. Но ему можно помочь. Господь привел его ко мне для искренняго раскаяния, чтобы я его обличил и наставил. Могу ли его не принимать? Что вы на это скажите?» Слушая о. Леонида и смотря на лежащаго перед ним страдальца, о. игумен содрогнулся. «Но преосвященный», — промолвил он, — «грозите послать вас под начал». «Ну так что–ж» — ответил старец, — «хоть в Сибирь меня пошлите, хоть костер разведите, хоть на огонь меня поставьте, я буду все тот же Леонид! Я к себе никого не зову, кто ко мне приходит, тех гнать от себя не могу. Особенно в простонародье многие погибают от неразумия и нуждаются в духовной помощи. Как могу призреть их вопиющия духовныя нужды?» О. игумен Моисей ничего на это не мог возразите и молча удалился, предоставляя старцу жить и действовать, «как укажет ему Сам Бог». Старцу, как уже сказано, не удалось бы сдобровать, если бы не заступничество обоих митрополитов Филаретов. Митрополит Киевский заступился за старца, находясь на чреде в Синоде, а также посетил Оптину Пустынь, где оказывал о. Льву в присутствии епархиальнаго архиерея особые знаки уважения. К митрополиту Филарету Московскому прибег письменно старец о. Макарий через епископа Игнатия Брянчанинова. Митрополит Филарет написал калужскому епископу: «Ересь предполагать в о. Леониде нет причины».

Незадолго до смерти старца опять возникли гонения на него и на монашествующих женских обителей, где находились духовныя дщери оптинских старцев. Монахини были изгнаны.

Это гонение было основано на невероятном невежестве. Старца называли масоном, а святоотеческия книги, как Авва Дорофей, им данныя монашествующим «чернокнижием». Однако перед самой кончиной старца монахини были оправданы, так что старец вздохнул свободно. Впоследствие выдающияся ученицы о. Льва заняли начальственныя должности.

С первых чисел сентября 1841 г. старец стал ослабевать и проболел пять недель. Молодой келейник старца о. Иаков слышал его молитву: «Благодарю Тебя, милостивый Создатель мой, Господи, что я избежал тех бед и скорбей, которых ожидает грядущее время, но не знаю избежите ли вы их». — «Поди сюда Яша!» Я подошел. Старец благословил меня и еще повторил те самыя слова. Я как был в то время млад и неопытен, не спросил Батюшку, какия это беды и скорби. А после его кончины и желал бы знать, да уж было поздно». Такова была запись келейника Иакова, впоследствии иеромонаха Иоакима Киево–Печерской Лавры.

После жестоких страданий великий старец отец Лев отошел ко Господу 11–го октября 1841 года. Общая скорбь была неописуема и велико было стечение народных масс у гроба усопшаго.

Послесловие


Образ великаго старца иеросхимонаха отца Льва менее знаком русскому боголюбивому читателю, чем образ старца о. Амвросия. Автор книги «Оптина Пустынь» (Прот. Сергей Четвериков. Оптина Пустынь. Париж, 1926 г.) о. прот. Сергий Четвериков различает в жизни скита три периода: весну при жизни о. Льва, лето при жизни о. Макария и, наконец, плодоносную осень при о. Амвросии. С его легкой руки проф. Смолич в своем труде «Leben und Lehre der Startzen. Wien 1936» повторил подразделение прот. Четверикова, причем изобразил старца Льва как человека почти что невежественнаго.

Но, между тем, если о. Лев и употреблял простонародныя выражения, то ими он попадал в цель и совершал перевороты в человеческих душах. Старцы Лев и Амвросий жили, вернее сказать действовали, в разныя эпохи. При жизни о. Льва не было регулярнаго почтоваго и телеграфнаго сообщения, не было железных дорог, как позднее во время жизни о. Амвросия, о котором еще при его жизни были сообщения в печати. При этом доступ к нему народный не бывал никогда закрытым. Тогда как о. Лев был гоним еще в первые годы XIX столетия, когда братия Белобережскаго монастыря была недовольна его простотой в жизни по их мнению не соответствующей сану игумена.

Когда же он удалился в лесной скит к о. Феодору, новый настоятель изгнал обоих старцев из-за стечения к ним народа. Мы знаем о гонении на Валааме и в Оптиной Пустыни. Доступ к отцу Льву далеко не всегда был для всех открыть и слава о нем не могла гремете повсеместно. Образ же старца Амвросия достойно сиял, как солнце по просторам русскаго царства. Но не нам судить кто был выше из них. Это известно одному Богу.

Глава 6. Митрополит Филарет Московский (1782 — 1867)


Митрополит Филарет — в миру Василий Дроздов, родился 26–го декабря 1782 г. в семье диакона московскаго пригорода Коломны. Это было чуть позднее полувековаго периода после смерти Петра И–го. Было еще свежо упразднение патриаршества, обезглавившаго Церковь, и недавнее учреждение на протестантский манер Синода, ломка православнаго быта и учреждения духовных школ по католическому образцу. Это было смутное, переходное, неустойчивое время. Нужен был новый Моисей, который бы мог вывести народ Божий на истинный путь, ззакрепить истинные православные устои, не дать им исказиться на не должный лад, как это легко могло случится в этих создавшихся условиях.

В такой критический момент Богом был послан духовный вождь, соединивший в себе и гений и святость. Такого другого Филарета не было и не будет, возгласила о нем народная молва!

Мы здесь не в состоянии коснуться, хотя бы даже кратко, жизнеописания Митрополита. Мы только можем попытаться отметить его значение касательно интересующей нас темы, т. е. распространения святоотеческаго учения о внутреннем делании в России. Мы скажем предварительно только несколько слов о том, какое выдающееся место занимал м. Филарет в церковной жизни своего времени.

С 24–го марта 1821 г., еще в сане архиепископа, Филарет занял московскую кафедру. Ему было тогда 39 лет. Здесь он пробыл до самаго гроба. В течение этих 36–ти лет (1821–1867) как утверждает его жизнеописатель Н. И. Барсов: «… Ни один вопрос догматический, канонический, церковнозаконодательный, ни одно административное распряжение Св. Синода, имевшее значение для Церкви, не решались и не воспроизводились без предварительной справки о том, как думает об этом вопросе, или решении Филарет, и редко что–нибудь делалось в Синоде иначе, нежели думал Филарет». И это положение существовало даже несмотря на то, что вследствие несогласий с 1843 г. митрополит раз навсегда отказался от присутствования в Синоде. Но по верному замечанию проф. архим. Константина «в этой обособленности и мог возвыситься м. Филарет до значения близкаго к положению главы Церкви, с которым надо было договориться обо всем значительном в области церковнаго». Из Синода ему посылались на разсмотрение все затруднительные дела. Он разсмотрел до 1000 таких дел и дал на них свое решение. Эти решения по церковным и общегосударственным вопросам были отпечатаны в 1885–87 гг. в восьми томах и служили образцами для дальнейших решений. Единственно, что м. Филарет, несмотря на свое желание, не мог провести в жизнь, — это возстановление живого единства поместнаго епископата, осуществляемаго в постоянном совещательном общении сопастырей и епископов, и закрепляемом по временам малыми съездами и соборами. Как известно, в синодальный период Церковь не имела до самаго конца свободы действования. «Авторитета Филарета», говорит проф. Сумароков, «особенно ценен в тех случаях, когда погрешности в учении исходят от лиц священнаго сана. Тот или другой отрывок из Филарета обнаружите всякую ошибку. И вот почему лица, имеющия более пристрастия к самочинию, чем к мнениям Церкви, относятся к Филарету с трудно скрываемым озлоблением, чувствуя в нем вечнаго и строгаго судью, стоящаго на страже Православия».

«Бог послал Филарета Русской Церкви, чтобы пред темп днями, когда умножатся лжеучения, отлите содержание Православия в металлическия незыблемыя формы, ясности очертания которых нельзя закрыть никакими чуждыми придатками, от глаз тех кто прежде всего станет искать в жизни верности своей Церкви». «В своих безчисленных трудах», продолжает Сумароков, «м. Филарет выразил в полноте все истины Православия, дав современной и будущей России основанный на многовековом опыте церковной жизни и в творениях всей совокупности учителей церковных совершенный кодекс того «како веровати» (Сумароков. Лекции по Истории Русск. Церкви, том 2–й, стр. 356–357). Таким образом, отрезок времени, проведенный митрополитом Филаретом на кафедре московской, может быть назван «Филаретовским веком». И если в свое время Санкт-петербургский митрополит Гавриил, возобновитель монастырей, последователь святоотеческаго учения о внутреннем делании, посеял повсюду семена этого учения, то содействие и внимание со стороны митрополита Московскаго Филарета во многом благоприятствовало произрастанию этих семян. Мы здесь пытались обрисовать Филарета, как гениальнаго церковнаго деятеля, но мы оставили в стороне его столь же великий дар церковнаго оратора и проповедника. Вот как Владимир Николаевич Лосский в кратких и сжатых словах касается этой темы: «Не будучи до сих пор канонизованным, Филарет Московский (1782–1867) принадлежит к великой линии епископов–богословов, которых церковь прославляет, именуя их «Отцами». Действительно, можно сказать, что он был отцом богословской мысли в России.

«После Екатерининскаго века «просвещения», после смущения от «религии сердца пиэтистов», Филарете обращается к мысли, призывая ее изследовать бездонныя тайны Откровения. «Христианство не есть юродство, или невежество, но Премудрость Божия». Подобно самым величайшим между Отцами Церкви, он настаиваете над необходимостью богословскаго разсуждения, над бдительностью мысли, которая должна приступать без страха к разрешению умственных затруднений.

Проповеди Филарета напоминают гомилии св. Григория Назианзина своим богословским богатством, также св. Василия — безупречным мастерством, которым он сдерживаете полете своей мысли, требуя от нея точной меры. В классической своей проповеди на Великий Пяток (1816) Филарете развиваете свою любимую тему: Искупление. После разсуждения о кресте, воздвигнутом «ненавистью иудеев и буйством язычников» он переходит к поклонению кресту, как символу Божественной любви, укорененной в предвечном святилище Св. Троицы. Это «Тайна сокрытая от веков и родов» (Кол. 1, 26). Тайна «Агнца, закланнаго от создания мира» (Ап. 13, 8). «Так Бог возлюбил мир». Обычный день  митрополита рисуете нам Сушков: «День  его был насыщен до отказа. Когда он отгоняете сон, когда уступаете сну, т. е. в каком часу прерывает труды, молитвы, бдение, и в каком покидает ночное ложе, этого никто не знает. После утрени и обедни чай. После чая служебныя занятия, доклады письмоводителя, объяснения с просителями и т. д.; к двум или трем час. по полудни кончен труд питания: легкий, не изысканный обед. После обеда час–два отдыха, а отдыхом называется чтение книг, газет, журналов. После такого отдохновения — опять дела, переписка, доклады. Два дня в неделю — вторник и пятница — работа с обоими викариями, независимое от частых с ними занятий и утром и вечером по другим дням. Если бы возможно было исчислите время, которое употребляется им на личныя и письменныя сношения по епархии и консистории с духовенством, с ректорами и инспекторами духовной академии и семинарии, с начальствующими в мужских и женских обителях, с благочинными и членами разных учреждений, не говоря о переписке с Синодом, с Наместником Троице–Сергиевой Лавры, с епископами и частными лицами, да если присовокупить к этому частое служение, соборное и домашнее, освящение церквей, приготовление проповедей, встречи царственных посетителей, испытания воспитанников академии и семинарии, посещение светских училищ и т. д., то сколько же остается досуга на успокоение от заботь, на пищу, сон и редкия беседы с посетителями. Как кратка его ночь!»

Внешний облик митрополита Филарета рисует нам его викарий еп. Леонид Краснопевков: «Вчера долго молча смотрел на него, когда он разсматривал каталоги, и стоял перед ним. Пройдут века: имя его вырастет необыкновенно. Мысль будет искать в прошедшем его великаго образа, и счастлив тот, кто увидит его несовершенный портрет, а я, недостойный, стою от него в полуаршине и смотрю на эту чудноправильную, кругленькую головку, покрытую редкими, мягкими темнорусыми волосами, на это высокое, выпуклое чело, этот резко очертанный нос и дивно-правильныя губы, на эти бледныя, худыя, осанистой бородой покрытыя щеки. Под прекрасно очеркнутыми бровями не вижу его глаз, но замечаю, что какую-то особенную выразительность придает его благородному лицу эта черепаховая оправа очков» tynien. Чт., ч. II, кн. 7, стр. 347).

Обозначив кратко то высокое место, которое занимал м. Филарет в церковной истории своего времени, справедливо именуемым «Филаретовским» веком», мы теперь перейдем к его значению касательно нашей теме о старчестве.

Нашей целью будет раскрыть то содействие, которое оказывал митрополит в процветании «умнаго делания» и связаннаго с ним старчества. Для этого нам нужно показать принадлежность самаго Филарета к этому духовному движению.

Митрополит Филарет был необычайно скрытным во всем, что касалось его лично. Вот отрывок из письма к его духовнику Наместнику Троице–Сергиевой Лавры: «Нужно, чтобы борьба и отвлечения, которыя нам доставляют дела, не мешали бы нам уединяться в нашу внутреннюю клеть и втайне молиться Отцу. Да, дела внешняго мира нас разстраивают, нас преследуют и кто входит в свою клеть, недостаточно закрывает за собою дверь. Но Ты, Который сказал «Я есмь дверь», дай нам войти во внутрь и закрой за нами дверь» (т. И. стр. 168).

Дверь, за которой хранились тайники его души была действительно закрыта, но плодом его внутренней жизни на склоне лет был дар чудотворений и дар пророческий, т. е. святость. Где же и как было положено начало этой святости?

Некоторый ключ нам дают жития близких ему людей, а именно: старца Филарета Новоспасскаго, также его школьнаго сверстника и близкаго друга еп. Иннокентия Пензенскаго — человека исключительной святости — и, наконец, архим. Макария — Алтайскаго миссионера — его ближайшаго ученика. Эти три жития являются среди лучших украшений 14–томнаго собрания житий Русских подвижников XIX столетия.

Василий Дроздов, как уже сказано, родился 26–го дек. 1782 г. в гор. Коломне — пригороде Москвы, и как мы знаем из предыдущаго, Москва являлась одним из центральных округов по распространению учения об умном делании. Новоспасский монастырь являлся средоточием откуда исходило это учение. Здесь жили о. о. Филарет и Александр. Сюда приезжал о. Афанасий Захаров, ротмистр гусарскаго полка, семь лет живший при старце Паисии. Он имел беседы с o. o. Филаретом и Александром об умном делании, которые имели великую любовь к духовному вождю–старцу Паисию. О. Афанасий переписывал творения св. Отцов, впоследствии переданныя в Оптину Пустынь.

О. Филарет, в миру Феодор (1758–1842) начал в юности монашескую жизнь в Александро–Невской Лавре, но его старец, видя его рвение к монашеским подвигам, направил его в Саровскую пустынь. В то же самое время там же начал свою подвижническую жизнь будущее светило Церкви Русской — преп. Серафим. Через некоторое время о. Филарета затребовал в Невскую Лавру митр. Гавриил в качестве примернаго подвижника.

Из Петербурга о. Филарет перебрался в Москву, где тогда подвизался его брат Аполлинарий в Симоновом монастыре. Когда же Симонов монастырь обратили в больницу, о. Филарет окончательно обосновался в Новоспасском монастыре. После ряда подвигов сосредоточенной жизни он принял на себя подвиг старчествования. К нему устремились толпы людей. Нередко случалось, что старец не имел времени ни для трапезы, ни для краткаго отдыха. Каждая человеческая душа была ему несравненно дорога. Он обладал исключительной прозорливостью и той духовной любовью, которая является венцом совершенства. И. В. Киреевский, знавший его лично, пишет о нем: (Житие и писания молдавскаго старца Паисия Величковскаго стр. XII Москва) «Никто страждущий не оставлял его порога, не получив отрады: недоумевающий находил у него спасительный совет, ищущий поучения — высокое назидание, ожесточенный — умиление, отчаянный — молитву, маловерный — прояснение истины, слабодушный — подкрепление сил. В беседе его особенно ясно выражалась удивительная кротость его души, крайнее смирение, горячая любовь к ближнему, сострадательность, терпение, и красота и сила глубокаго духовнаго ведения». В его «житии» приведено несколько фраз им произнесенных — «Сядь, друг», говорит он плачущей старушке, «полно плакать, твой сын не пропал, он в хорошем месте» … А когда этот пропадавший юноша пришел просить благословение на поступление в монастырь, он говорит ему: «Погоди, дитя мое, погоди… ты не вынесешь». Девушке, пришедшей просить благословение на брак, он тихо сказал, что ее ждет жених лучший: она простудилась и через 3 дня умерла.

Он же — старец Филарет был ангелом–утешителем и наставником августейшей затворницы Ивановскаго монастыря монахини Досифеи. Блаженная Досифея (1746–1810) затворница Ивановскаго монастыря, в миру княжна Разумовская, законная дочь Императрицы Елисаветы насильно была пострижена в 1785 г. В житии ея сказано, что духовник ей был назначен по выбору митрополита Платона. И, очевидно, выбран им из лучших священников в Москве. Сам митрополит был другом отца ея и бывал у него в доме во дни молодости, будучи еще дьяконом. Оба были любителями церковнаго пения и вместе певали. Митрополит сочувствовал невинной страдалице и считал долгом являться к ней с поздравлением в праздничные дни. Когда же со смертью Екатерины ИИ–ой затвор узницы был ослаблен, в ея жизнь возможно очень скоро вошел старец Филарет Новоспасский. Как и когда это произошло — мы не знаем. Знаем только, что блаженная Досифея пожелала быть похороненной в Новоспасском монастыре, чтобы старец видел ея могилу из окна своей кельи. Только общением с таким дивным подвижником и можно объяснить те высокие духовные дары, которыми обладала смиренная затворница. К ней потянулся народ за наставлениями и утешениями, которыя она подавала через окно своей кельи. Некто г. К. овдовела и была безутешной. Она хотела непременно быть принятой м. Досиоеей, но та уже прекратила прием людей, ввиду своей близкой кончины. Однако о. Филарет все же посоветовал г. К. добиваться приема у затворницы. Она простояла у дверей ея кельи с утра до вечера. Наконец двери отворились и горестная вдова получила желаемое утешение. Когда г–жа К. упомянула, что знает о. Филарета, она поклонилась до земли и велела передать о. Филарету, что скоро и он поклонится ей. Это вскоре сбылось при погребении Блаженной. Г–жа К. увидела о. Филарета в клобуке, кланяющимся останкам умершей. Но когда она тут же вошла в сени о. Филарета, то он сам открыл ей двери. Оказалось, что он не выходил наружу.

На погребении была вся московская сановная знать и родня по отцу почившей. Хоронил м. Досифею еп. Авиустин, так как митр. Платон был болен.

Мы уже упоминали в житии старца Моисея, что он с братом Ионой был у м. Досифеи, которая приняла их у себя в келлии и их направила к Новоспасским старцам Филарету и Александру, провидя в них своей прозорливостью будущих светильников Церкви. Юношам тогда было 20 и 14 лет. Она вела переписку с о. Моисеем.

Так было заложено духовное начало Оптиной Пустыни.

Как от одной свечки загорается другая, пока не загорится целое море света, подобно сему распространялось и разгоралось духовное влияние о. Филарета Новоспасскаго. Благодаря многим собранным им рукописям святоотеческой литературы, возникла у его духовных чад Ивана Васильевича и Наталии Петровны Киреевских мысль об их издании в Оптиной Пустыни, что осуществилось, благодаря содействию и помощи митрополита Филарета.

Между двумя соименными Филаретами существовала несомненная духовная связь. Когда Василий Дроздов был студентом, старец Филарет шагал уже к полувековому возрасту. Глубокорелигиозный юноша не мог не знать того, кого почитала вся верующая Москва. Когда же наступила кончина старца Филарета (1842), его посетил сам митрополит Московский. Его приход вызвал слезы радости у умирающаго подвижника. Обильными слезами проводил старца, погребавший его митрополит. Он так плакал, что вызвал общий плач всех присутствующих.

Рядом с именем старца Филарета стоите имя о. Александра Арзамасскаго. Он был уроженцем Малороссии. Род. в 1758 г. Учился светским наукам в Киевской Дух. Академии и поступил пономарем в Новоспасский монастырь. В 1793 г. настоятель монастыря взял его в качестве секретаря в Петербург. Здесь митр. Гавриил, прозрев его высокое духовное устроение, постриг его в монашество и рукоположил в иеромонахи. Это был год выхода в свет Добротолюбия.

«Митрополит Гавриил», говорит о себе о. Александр, «сверх всех любимцев любил меня по духу». О. Александр еще будучи мирянином был истинным подвижником и делателем молитвы Иисусовой. Он был в переписке с самим старцем Паисием и впоследствии с его учениками. Митрополит Гавриил предлагал ему архимандритство в Новгородской епархии, но о. Александр вернулся в свой монастырь и когда настоятель получил епископство, он был назначен наместником Новоспасскаго монастыря. Но через год он, по болезни уволился на покой и причислился к больничным иеромонахам. Он вел сосредоточенный, подвижнический образ жизни и пребывал в непрестанной молитве Иисусовой. О. Феодор и о. Александр в теплые летние вечера обходили стены монастыря, ведя между собой боговдохновенную беседу. Позже о. Александр был переведен в Арзамас, где он посвятил свое служение воспитанию молодежи духовнаго звания. Мы здесь касаемся только его жизни в Москве, чтобы передать ту Московскую атмосферу, среди которой слагалась духовная жизнь будущаго Митрополита Филарета, а также его школьнаго товарища Иннокентия, будущаго епископа Пензенскаго. Иннокентия. Они оба в Петербургский их период жизни были не только коллегами по своей педагогической деятельности, но были соединены единомыслием и дружбою. О. Иннокентий был назначен настоятелем Сергиевой пустыни, преподавателем в Академии, а также духовным цензором. Александровская эпоха того времени была прообразом нынешняго экуменизма, когда было общим стремлением уравнять все религии, чтобы создать некую общую ложно–христианскую религию. В начале XIX в. был издан следующий указ: «Всякое творение (книга), в котором под предлогом защиты, или оправдания одной из церквей христианских, порицается другая, яко нарушающая союз любви всех христиан единым духом во Христе связующим, подвергается запрещению». Следовательно, каралась защита Православия против еретиков. Некто Станкевич осмелился нарушите это запрещение, выступив на защиту Православия. Арх. Иннокентий, несмотря на совет митрополита Филарета, дал разрешение на выход в свет этой книги. Последовала высылка автора из столицы и опала цензора арх. Иннокентия. Он был выслан в Пензу епископом. Сломленное аскетическими подвигами, петербургским нездоровым климатом и душевными потрясениями, слабое здоровье еп. Иннокентия не выдержало и ранняя смерть унесла этого земного ангела. Еще ранее арх. Филарет говорил своему другу: «Мы оба архимандрита не можем измените положение». Но арх. Иннокентий не признавал компромиссов. В первых годах XIX стол, оба друга — влиятельные столичные архимандриты, как было сказано, спасли гонимых на Валааме старцев: о. о. Феодора, Клеопу и Леонида. Им обоим несомненно было вполне ясно духовное значение гонимых.

Третьим житием, проливающим свет на духовную сущность тогда еще весьма молодого ректора духовной академии о. Филарета — это жизнеописание о. Макария Глухарева, будущаго знаменитаго миссионера Алтайскаго. В академии он был под духовным влиянием своего ректора — человека волевого и блестящаго лектора, которому он ежедневно исповедывал свои помыслы. Арх. Филарет, будучи чуждым господствовавшей в столице ложномистической литературы, запретил юноше Глухареву чтение духовно–нездоровых книг и тем спас его от сетей сектантских обществ, царивших в столице. Он внушил своему ученику чтение Добротолюбия.

Окончив курс наук, молодой Глухарев был послан в Екатеринослав наставником в семинарию. Здесь он встретился с еп. Иовом Потемкиным, постриженником молдавских старцев и через него сблизился с о. о. Каллиником и Ливерием, монахами из Молдавии. Под их влиянием он принял постриг и вошел в круг последователей старца Паисия. О. Макарий известен, как великий Алтайский миссионер.

На Алтае он пробыл около 15 лет и был вынужден из–за болезни вернуться в европейскую Россию. Здесь он был назначен настоятелем Болховскаго монастыря Орловской иуб. Будучи благодатным и прозорливым старцем, он целыми днями принимал народ, обо всех молясь, бедным помогая, печальных утешая, больных исцеляя. Для этой цели он пользовался св. водой, освященным маслом, антидором. Преставился 19 мая 1847 г. со словами: «Свет Христов просвещает всех». «Осуществленное Евангелие», говорил о нем архиеп. Смарагд. «Макарий был истинный слуга Христа Бога», писал о нем после его смерти в 1847 г. м. Филарет. (Прот. Г. Флоровский. Пути Р. Бог. Париж 1937., сгр. 169, а также "Новое об арх. Макарии Глухареве", Κ. Харлампович. Приб. к Цер. Вед. № 25). Важной проблемой того времени было печатание и распространение в народе Слова Божия.

В до–Петровской Руси духовное воспитание народных масс шло от скитов, пустынь, монастырей, густо покрывавших широкие просторы земли Русской. Но после того, как все эти источники народнаго образования были пресечены, прошло более полутора века. Простой народ оказался в крепостной зависимости, а столичные господа — Подражатьлями европейской культуры. Со стороны государственной власти не проявлялось и малейшей заботы о духовном просвещёнии народа. (Относительно заботы правительства о народном просвещении, м. Филарет выразил мысль, что это дело обоюдоострое. Он ссылается на Гизо, коюрый писал, что в Голландии, где царила Библия — там явился полезный результата, а в безбожной Франции получется обратное действие. «У нас», дополняет Митрополит, «запрещено издавать переводы житий святых и с тех пор стали появляться сказки и глупые романы» (Душ. Чт. 1905 г., ч. III, стр, 37). Ту же самую мысль высказывал в своих письмах и оптинский старец о. Макарий) Православие, хотя и было господствующей религией, однако, терпело не мало унижений. Такое положение видели иностранцы, готовые вмешаться в народное просвещение с коварной целью: «в нескрываемом намерении привести греко–российскую Церковь к своеобразной «реформе» к безразличному объединению со всеми другими исповеданиями и сектами». Библейское Общество было открыто в 1813 г. В следующем году была напечатана славянская Библия. Одним из видных деятелей Библейскаго О–ва был Лабзин, открывший в С. П. — бурге ложу «Умирающий Сфинкс». Это был кружок розенкрейцеров. Вместе с изданиями св. Писания они высылали свою собственную литературу. Кн. Голицын был во главе главнаго почтоваго департамента, где редкий чиновник не был масоном. Таким образом литература Лабзина была обезпечена своим распространением вместе со св. Писанием, что впоследствии и послужило закрытию Библейскаго Общества. Это Общество почитало себя всеконфессиональным — все конфессии были представлены, как равно владеющими словом Божиим. Члены его участвовали в кружке Татариновой, где происходили хлыстовския радения. Они декламировали против церковности и читали Штиллинга, который писал о «теме нелепостей и суеверий, называемым греко–восточным исповеданием».

В 1816 г. был постановлен перевод св. Писания на русский язык «дабы предложите свят. Синоду искреннее желание Его Величества доставить россиянам способ читать Слово Божие на природном своем российском языке, яко вразумительнейшем для них славянскаго наречия, на коем книги свящ. Писания у нас издаются» (Прот. Г. Флоровский. «Пути Р, Б»., Париж 1937 г., стр. 134).

Однако, Синод не принял на себя руководства над переводом и не принял ответственности на себя. Перевод был отдан в ведомство коммиссии духовных училищ, которой надлежало избрать надлежащих переводчиков. Ведение перевода от комиссий духовных училищ было поручено Филарету, тогда архимандриту и ректору С. П. Б. Академии. Филарет взял Евангелие от Иоанна, от Матфея — прот. Павский, от Марка — арх. Поликарп — вскоре ректор московской дух. семинарии, от Луки — Моисей — ректор Киевской дух. семинарии, вскоре экзарх Грузии. Евангелие было отпечатано в 1819 г. в числе 18 тыс. экземпляров. После этого началась работа над Пятокнижием Моисея, которое в отпечатанном виде при «обратном ходе» было сожжено на кирпичном заводе Александро–Невской Лавры.

«Обратный ход» — это выражение самаго митр. Филарета, оно обозначает то обратное движение, которое сменило увлечение Библейским Обществом, после того, как архимандрите Фотий раскрыл глаза Императору Александру И–ому на коварныя цели этого общества. Князь Голицын был замещен другим министром–адмиралом Шишковым, который оказался ярым противником перевода св. Писания на русский язык под предлогом, что якобы русский язык, господствовавший тогда по всей Империи и уже успевший стать языком прекрасной нашей литературы, достигшей в это время своей высшей точки расцвета, является языком пошлым, непригодным для перевода на него св. Писания. Шишков и его сторонники считали достаточным для мирян слышание Евангелия на церковных богослужениях, опасаясь, что в домашнем быту священныя книги могут подвергнуться неблагоговейному обращению и также, что при знакомстве с Евангелием могут возникнуть ереси. Такая точка зрения является чисто католической. Этим путем Евангельская проповедь была исключена из домашняго быта русских людей и это при наличии вредной для души западной литературы, наводнявшей безпрепятственно книжный рынок. Печатание житий святых было также запрещено. Но еще в 18–ом веке свят. Тихон Задонский находил необходимым распространение св. Писания на общепонятном языке. И чем дальше, тем более в этом была нужда… В результате немудрено, что часть духовно одичавшаго русскаго общества вылилась в атеистически настроенное поколение «шестидесятников». И выступила соответствующая светская литература в лице Чернышевскаго и подобных ему… Раздвоение в русском обществе мешало к объединению всех сил страны, чтобы общим усилием стремиться к осуществлению духовных и государственных целей и заданий и в особенности в те моменты, когда в истории представлялись к этому благоприятныя условия. Она же, эта двойственность, расшатывала наши древние государственные устои.

Мудрость Филарета охватывала все значение распространения св. Писания среди русскаго народа тогда еще не отравленнаго ядом ложнаго просвещения, кроме высших его классов. И по этой причине он принял участие в работах Библейскаго общества, ибо ему казалось, что за библейское дело должны взяться церковныя силы, «да не отымется хлеб чадом». В обновляющую силу Слова Божия он твердо верил. С библейским делом он неразрывно и самоотвержено связал свою жизнь и свое имя. Его библейский подвиг трудно оцените в должной мере. Для него лично он был связан с великими испытаниями и скорбями… «В каждой черте Слова Божия», говорил он, «скрывается свет, в каждом звуке — премудрость. Достоверность священнаго Писания простирается далее нашего разумения».

Но прошло почти полвека и только стареющему м. Филарету удалось увидеть осуществление заветнаго желания всей своей жизни: выхода в свет Свящ. Писания на русском языке.

Это событие совершилось уже в царствование Имп. Александра II–го. Государь этот был с ним в переписке и в его царствование Митрополит пользовался всегда неизменным почетом. М. Филарет редактировал по поручению Государя манифест об освобождении крестьян.

В 1824 г. (через 3 года после вступления м. Филарета на Московскую кафедру) произошло значительное событие в его жизни: ему представился иеромонах Антоний (Медведев), который в качестве богомольца объезжал святыя места в России и прибыл для поклонения в Сергиеву Лавру. Беседа с о. Антонием произвела на м. Филарета глубокое впечатление и ровно через 7 лет он вызвал его для того, чтобы его назначить наместником Тр. Сергиевой Лавры. Архимандрит Антоний пробыл на этой должности 46 лет.

Митрополита и наместника связывала всю их жизнь совершенно исключительная духовная близость. Это объясняется тем, что оба они были истинными монахами в самом глубоком смысле этого слова и, кроме того, оба были последователями святоотеческаго учения о внутреннем делании. В письме митрополита к наместнику (T. И, №95, 7 февр. 1834 г.) мы читаем: «Суждениям старца Паисия и старца Серафима покаряюсь — Прекрасный совет о. Серафима не бранитm за порок, а только показывать его срам и последствие. Молитвы старца да помогут нам научиться исполнением».

«Как нередко встречается в особенных натурах, писал проф. Казанцев в своем «Очерке жизни архимандрита Антония», в митрополит Филарете совмещались по-видимому несовместимыя свойства. При глубоком критическом уме, он от детства до могилы сохранил детскую веру; при строгости и малодоступности к подчиненным, при величавости в официальных отношениях, был прост в домашней жизни и искренно смирен в мнении о себе; при сухости и холодности внешняго обращения, он имел любящее, доверчивое сердце. Тонкий политик в делах, он мало знал практическую жизнь и жил в своего рода идеальном мире. В заветной черте, которой он оградил себя от подчиненных, была тропа, которою можно было дойти прямо до его сердца — он был монах. В своей частной нравственно–религиозной жизни он охотно становился в ряды последних послушников; с благоговением внимал словам лиц, которых считал высокими в духовной жизни; счастьем считал их молитвенную память о нем; юродивые, блаженные находили у него свободный доступ. Образы древняго иночества постоянно носились пред его духовным взором, и сердце его стремилось к общению с миром патериков и древних житий. С этой стороны нашел близкий и скорый доступ к сердцу м. Филарета арх. Антоний, именно как к монаху!.. Порывами духа своего о. Антоний и сам стремился сблизиться с этим миром избранных подвижников, идти их путем к царству небесному… Внимательно следил он за особыми опытами духовной жизни и проявлениями благодати Божией в Сергиевой Лавре и делился своими наблюдениями с м. Филаретом, сочувствовавшим глубоко всем таким явлениям». Для ищущих пустыни и безмолвия о. Антоний устроил в трех верстах от лавры Гефсиманский скит. Одна за другой возникали уединенныя келлии в лесу, и в них совершались подвиги поста, молитвы, молчания…

Обмен мыслей о близком для их сердца предмете, постоянныя их сношения, так сблизили святителя Филарета с о. Антонием, что помимо дружбы, он избрал его своим духовником. В переписке между ними, изданной в двух томах, (Москва. 187885) всюду явствует со стороны митрополита выражение глубокаго уважения и смирения по отношению к подчиненному ему лицу: «Благодарю за утешение», пишет он от 27–го июня 1835 г., «не лучше было бы, если вы сделали мне наставление»… «Благодарю за искренния слова, я нуждаюсь в поучении» (4 авг. 1842)…

«Скажите, как поступить в этом случае»… «Поспешите сказать мне ваши мысли»… «Тя рекох друга давно в расположении сердца моего», писал святитель к о. Антонию, «когда же Провидение Божие устроило, что тя нарекох и отца в таинстве, то уже твоей душе остается рещи, до какой степени она не чуждается уничиженной души моей».

Из этой переписки видно, что ни одно важное решение, как в деле управления епархией, или в государственных делах ему порученных, или касавшихся его личной жизни не было предпринято и не обходилось без обсуждения с о. Антонием.

Вот случай из жизни Митрополита, характеризующий взаимныя отношения между ним и наместником Лавры. Вопреки мнению большинства, м. Филарет следует совету своего духовника, как это ему дорого ни стоит:

Готовилось освящение триумфальных ворот в Москве. На них были изображения языческих бо гов и м. Филарет отказался их освящать.

Царь решил приехать в Москву на торжество. Флигель–адъютант отправился к митрополиту передать желание Государя видеть лично его на торжестве. Выслушав сообщение, митрополит произнес только одно слово: «слышу». Посланец повторил свое сообщение. Ничего в ответ не последовало, кроме того же слова: «слышу». На вопрос, что же передать Государю пришедший в полное недоумение посланец получил ответ: «А что слышите». Когда посланец, доложив о своем недоумении, передал точно сказанное митрополитом Государю, тот сказал: «А, так я понимаю. Приготовьте лошадей: я сегодня уезжаю». Государь уехал. Но вот что по сему поводу, как тайну, сообщил епископу Леониду Наместник Лавры о. Антоний:

… «Когда Владыке Филарету объявлено было, чтобы святил ворота (триумфальныя с статуями языческими) Владыка приехал в Лавру и передал мне», говорит о. Антоний, «что он в борьбе помыслов. Ему говорит совесть: не святи, а все говорят: святи! Ты что скажешь?

— «Не святить».

— «Будет скорбь».

— «Потерпите».

После этого возвратился Владыка в Лавру крайне смущенный.

— «Вот какая скорбь пришла!»

— «Это и прежде видно было».

— «Да уж хорошо ли я поступил: раздражил Государя. Я не имею достоинств св. Митрофана».

— «Да не берите их на себя, а помните, что вы епископ христианский, пастырь Церкви Христовой, которому страшно одно: разойтись с волею Иисуса Христа».

До глубокой ночи толковали; но Владыка остался в смущении. По утру рано присылает за мной. Я испугался, ибо знал, что смущение уже перешло в телесную болезнь. Однако, прихожу и невольно улыбнулся, взглянув на Владыку.

— «Что ты?»

— «Да виден орел по полету».

Владыка уже сияющий сказал мне: «пойдем, поблагодарим преп. Сергия. Он мне явился чувственным образом. Я заснул, а был уже час пятый, как послышался шорох в двери. Я чуток, проснулся, привстал: дверь, которую я обыкновенно запираю, тихонько отворилась и вошел Преподобный, старенький, седенький, худенький и росту средняго, в мантии без епитрахили и, наклонясь к кровати, сказал мне: «не смущайся, все пройдет»… И скрылся. «Спасибо», сказал мне Владыка — «ты говорил мне против всех». И оправдались слова Преподобнаго! (Слышал от о. Наместника за тайну 16 авг. 1853 г. в скиту за всенощной в алтаре. Душеп. Чт., 1905 г., ч. III, кн. 9–я, стр. 35).

Еще за два месяца до назначения строителя Высокогорской Арзамаской пустыни иеромонаха Антония наместником Сергиевой Лавры, когда жив был прежний наместник архимандрит Афанасий и не было речи о его замещении, о. Серафим предсказал это назначение. Разсказ об этом предсказании записан самим о. Антонием.

В январе 1831 г. о. Антоний отправился к преп. Серафиму для совета по случаю сильно смущавших его неотвязчивых мыслей о смерти.

Приехавши в Саров вечером и никуда не заходя, Антоний пошел прямо к келлии старца Серафима. Не доходя до нея, он встретил некоторых из братий Саровской пустыни, которые сказали ему, что о. Серафим в монастырь не возвратился еще из своей пустыни. Было уже около пяти часов вечера и темнело. Приехавший остановился в раздумье: идти ли ему куда или тут дожидаться? В это время стоящая с ним братия, завидев издали грядущаго старца, известила: вот о. Серафим идет. Старец шел в обыкновенной своей одежде с мешком за плечами, опираясь на топор. О. Антоний тотчас подошел к нему и поклонился обычно.

— Что ты? спросил его старец.

— К вам, батюшка со скорбной душей, — отвечал Антоний.

— Пойдем, радость моя, в келлию, — приветливо сказал старец.

В келлии наедине Антоний умолял старца Серафима сказать ему откровенно: совершится ли с ним то, что внушают ему скорбные помыслы? Не приближается ли в самом деле смерть его? Сижу ли я в келлии, говорил Антоний, выйду на монастырь, мне представляется, что последний раз вижу обитель. Из сего заключаю, что скоро умру, и потому указал уже и место могилы для себя. Желаю знать о смерти единственно для изменения моей жизни, чтобы, отказавшись от должности, посвятить остальные дни свои безмолвному вниманию. Извещение о смерти не будет страшно для меня.

О. Серафим слушал разсказ, не изменяя положения и держа за руку о. Антония. Когда же тот окончил, блаженный старец, взирая на него с любовию, сказал: не так ты думаешь, радость моя, не так: Промысел Божий вверяет тебе обширную лавру.

О. Антонию подумалось, что старец Серафим желает развлечь его от скорбных мыслей, поэтому, прерывая речь его, сказал: батюшка, это не успокоит меня, не усмирит моих помыслов: я умоляю вас, скажите прямо: мысли мои о смерти не служат ли от Бога указанием на близкую мою кончину? и в таком случае я буду просить молитв о душе моей и приму мирно и благодарно ваше слово. Мне хочется встретить час смертный с должным приготовлением.

О. Серафим с ангельской улыбкой отвечал: неверны твои мысли, я говорю тебе, что Промысел Божий вверяет тебе лавру обширную. Строитель же сказал на это: где же Высокогорской пустыни быть лаврою? Дай Бог, чтобы не сошла ниже, чем теперь стоит.

К большему удивлению Антония, старец Серафим, не переменяя своих мыслей, стал просить его милостиво принимать из Сарова братию, кто придет в лавру, или он пришлет. Оставаясь в прежнем впечатлении, Антоний продолжал: батюшка! кто захочет из Сарова переходить в скудную Высокогорскую пустынь? А если бы кто пожелал, или кого бы вы прислали, то вы знаете всегдашнюю мою готовность делать все, что вам угодно: да на деле сего не может быть.

О. Серафим, как будто идя по одной и той же дороге, сказал: не оставь сирот моих, когда дойдет до тебя время.

Не выдержал строитель Антоний и в порыве безпредельной любви и уважении к старцу, бросился к нему, обнял его и долго плакал. Не понимая значения сказанных слов, он остановился вниманием своим на слове «сирот»: ему казалось, что старец говорит о скорой своей кончине. Блаженный Серафим продолжал: поминай моих родителей Исидора и Агафию. Затем стал советовать покоряться во всем воле Господней, быть прилежным к молитве. Строго исполнять свои обязанности, быть милостивым и снисходительным к братии, и вообще ко всем быть милостивым и по себе смиренным. Смирение и осторожность, говорил он, есть красота добродетелей. Потом о. Серафим несколько раз обнял строителя, благословил висевшим на груди его крестом и сказал: теперь гряди во имя Господне. Время уже тебе: тебя ждут.

Во время возвратнаго пути Антоний слышит, что едущий с ним монах начал плакать. О чем ты плачешь? — спросил Антоний. В Сарове он встретил о. Серафима, возвращающагося из пустыни в монастырскую свою келлию, который сказал ему: ну вот и вам предстоит разлука с вашим строителем.

Между тем время шло: прошел январь, февраль, наступил март и великий пост. На второй день  марта месяца в понедельник 1–й недели поста, отправив чреду неусыпаемаго чтения Псалтири, отправляемую каждым братом по два часа, строитель встал на свое место. Здесь подали ему письмо от митрополита Московскаго. О. Антоний пошел в свою келлию. При письме, приглашающем Антония в наместника Сергиевой Лавры, приложен был конверт к Нижегородскому преосвященному Афанасию о скорейшем увольнении о. Антония от должности строителя Высокогорской пустыни и отправлении его в Москву.

По получении письма митрополита Филарета, о. Антоний немедленно отправился в Нижний; и представив преосвященному Афанасию отношение митрополита Московскаго, 4 числа получил увольнение от должности настоятеля Высокогорской пустыни; 5 и 6 сдал монастырь казначею; в субботу первой недели совершил литургию и, причастив Св. Таин братию, простился с нею и, проездом посетив Арзамас, простился с знакомыми; 10 числа прибыл в Москву и остановился в Симоновом монастыре и в тот же день  явился Митрополиту. В домовой церкви митрополита приведен был к присяге на служение в должности наместника; 15 посвящен в сан архимандрита Вифанскаго монастыря; 19 числа в Четверток во время часов приехал в Лавру и прямо вошел в алтарь без всякой встречи, одетый по пустынному в монатейную рясу, с которой не скоро разстался и на новом месте служения (См, П. Казанский. Очерк жизни арх. Антония, наместника Св. Тр. — С. Лав. Москва 1878 г).

Кем же был новоприбывший в Лавру ея новый наместник? Архимандрит Антоний, в миру Андрей Гаврилович Медведев был сыном крестьянина Нижегородской губернии. Родился в 1792 г. В молодости был аптекарским учеником и певчим, а в 1812 получил право на врачебную практику. Был принят в Саровский монастырь в 1818 г. В 1820 г. перешел в Высокогорскую пустынь. Пострижен в монашество в 1822 г. и рукоположен во иеромонахи. Путешествовал по святым местам и в 1826 г. назначен строителем означенной пустыни. Привел таковую в благоустройство. В 1831 г. назначен м. Филаретом в наместники Троице–Сергиевой Лавры, где пробыл 46 лет и привел Лавру в цветущее состояние: расширил здания, украсил церкви, устроил гостиницы и больницы, дом призрения, училище для детей, иконописную мастерскую, поднял уровень монашеской жизни, много издал аскетических и духовно-нравственных книг. Скончался в 1877 г. (Пр. Бог. энциклопедия С. П. Б. 1900, стр. 906). В бытность свою в Сарове о. Антоний был почитателем преп. Серафима и посещал его. В Дивеевской Летописи разсказывается случай, когда в келлию преп. Серафима одновременно вошли строитель Высокогорской пустыни иеромонах Антоний и Владимирский купец.

О. Антония о. Серафим попросил сесть обождать, а с купцом начал разговаривать.

— Все твои недостатки и скорби, — сказал он, — суть следствия твоей страстной жизни. Оставь ее — исправь пути твои.

И затем кротко и ласково начал обличать его в пороках, но с такой теплотой сердца, что оба его слушатели заливались слезами. В заключение велел купцу отговеться в Сарове обнадеживая его, что в случае искренняго покаяния Господь не отнимет от него Своей благодати и милости. Купец с умилением поклонился ему в ноги, обещаясь исполнить все его советы, и в слезах, но с облегченной душей вышел от него.

Удивленный прозорливостью старца, о. Антоний сказал потом:

— Батюшка! душа человеческая перед вами открыта, как лицо в зеркале в моих глазах: не выслушавши духовных нужд и скорбей бывшаго сейчас богомольца, вы ему все высказали.

О. Серафим не сказал ни слова.

Строитель продолжал:

— Теперь я вижу: ум ваий так чисть, что от него ничего не сокрыто в сердце ближняго.

О. Серафим положил правую руку на уста своему собеседнику и сказал:

— Не так ты говоришь, радость моя. Сердце человеческое открыто одному Господу, и один Бог — сердцеведец: а «человек приступит и сердце глубоко» (Пс. 63, 7). За сим разсказал он, как некоторые укоряли Св. Григория Богослова за то, что он приблизил к себе Максима циника. Но святитель сказал: «един Бог ведает тайны сердца человеческаго; а я видел в нем обратившагося от язычества в христианство, что для меня — велико».

Строитель опять спросил:

— Да как же, батюшка, вы не спросили от купца ни единаго слова и все сказали, что ему потребно? — Отец Серафим, отверзши уста и распространив слово, начал изъяснять:

— Он шел ко мне, как и другие, как и ты шел, яко к рабу Божию. Я, грешный Серафим, так и думаю, что я грешный раб Божий: что мне повелевает Господь, то я и передаю требующему полезнаго. Первое помышление, являющееся в душе моей, я считаю указанием Божиим и говорю, не зная, что у моего собеседника на душе; а только верую, что так мне указывает воля Божия для его пользы. А бывают случаи, когда мне выскажут какое–либо обстоятельство; и я, не поверив его воле Божией, подчиню своему разуму, думая, что это возможно, не прибегая к Богу, решив умом: в таких случаях всегда делаются ошибки».

Еп. Леонид, викарий, записывает (1849 г.): «Замечательный разсказ, слышанный о. Феодором от наместника и ему переданный.

О. Антоний разсказывает, что когда постригся он в монахи, было у него пламенное желание того жития, образец котораго встречал он в книгах отеческих им прочитанных: ему хотелось, по примеру древних, начать с того, чтобы волю свою бросите в горн послушания, совершенно отречься от себя и предать волю свою в волю избраннаго старца. С этой мыслию пошел он к о. Серафиму (это было в Сарове). Выслушав его, о. Серафим взял его за руку и вложил в руку старца, который случился в его келлии. «Я так и обмер», говорит о. наместник, п. ч., как нарочно, судьба его свела его в келлии о. Серафима в такую важную минуту, с человеком, котораго слабости были ему известны, и котораго особенно не хотелось бы ему иметь своим наставником, что было бы делом неизбежным, если бы так решил о. Серафим, ибо о. Антоний решил во всем повиноваться его воле. «Если бы знал о. Серафим», — был помысл Антония, — что этот, впрочем добрый старец, так часто приглашает меня к себе, чтобы только полакомиться со мною между тем, как я, оставив в мире и то что было гораздо поважнее, так мало имел расположения ввязываться в эти пустяки; или, если бы о. Серафим заметил теперь, как одобряет он движение о. Серафима соедините меня с ним, конечно, узами послушания. Все эти мысли толпились в голове о. Антония, возмутили его. Но скоро дело выяснилось. Отец Серафим сказал старцу: «Возьми ты этого молодого брата, введи его в церковь, поставь перед местным образом Спасителя, вели сделать 3 земных поклона и скажи: — Вот тебе наставник и покровитель: все что Он скажет тебе, делай и спасешься. Так и к местному образу Божией Матери и скажи: «вот тебе наставница и покровительница — иных тебе не нужно». После этого распоряжения, он сделал о. Антонию, как бы пояснение следующаго содержания: «Ты хорошую взял мысль всецело подчините свою волю воле другого, но посмотри, чего ты хочешь: хочешь ты, чтобы тебя, как свечу поставили в светлый, крепкий фонарь, где ты безопасен от ветра и несли тебя бережно; или хочешь ты чтобы через реку перевез тебя надежный челн?… Сам умей укрываться от ветра, чтобы не потух пламене; сам борись с волнами, чтобы перебраться за реку». И указал только кого можно выбрать в советники».

Духовное общение с преп. Серафимом «любезнейшим его сердцу» не прерывалось о. Антонием до самаго конца. Однажды, идучи по лаврскому сосновому лесу, о. Антоний нашел плоский и гладкий камень, на подобие аспидной дощечки, велел написать на нем явление Божией Матери преподобному Сергию, освятил этот образ на мощах угодника Божия и послал в благословение о. Серафиму. Подвижник за неделю до смерти вручил его одному из монахов с такими словами: «Сей образ надень те на меня, когда я умру, и с ним положите меня в могилу: он прислан мне честным архимандритом Антонием, наместником святой лавры, от мощей преподобнаго Сергия». Завещание старца было исполнено.

О. Антоний, который духом и жизнью подражал древним подвижникам и всегда носил в сердце слова преп. Серафима: «Будьте милостивы, к милости, прибегайте и в словах и в делах, и в помышлениях, ибо милость есть жизнь души», неоднократно был сподоблен благодатных явлений: причащая братию, он увидел, как два старца–инока, со страхом приступившие к Чаше со св. Таинами, причастились из нея небеснаго огня. Умирая 85–ти лет и лежа в тяжком недуге, о. Антоний увидел наяву своего покойнаго друга м. Филарета: «Тяжко тебе?» — спросил он его. — «Да, владыка святый». — «Читай пять раз Христос Воскресе и один раз Отче наш», сказал иерарх, и стал невидим. О. Антоний почил 12 мая 1877 г. Посмертным явлением о. Антоний исцелил одну монахиню жестоко страдавшую судорожными припадками. Это засвидетельствовано священником, начальницей обители и доктором. И было напечатано в «Нижегородских епар. вед». в 1888 г. №16.

В 1833 преставился преп. Серафим и стало вскоре сбываться его пророчество о Дивееве. Его ложный ученик о. Иоасаф вмешался в жизнь обители и стал отменять заповеди Преподобнаго, данныя ему Самой Царицей Небесной. Обитель стала принимать другой характер. Он отстранил «Серафимовых сирот» и возвысил группу своих последовательниц, Н. А. Мотовилов, которому преп. Серафимом было поручено попечение о сестрах, поехал в Москву и обратился к наместнику лавры, которому, в свою очередь, было поручено заступление за сирот. Вследствие этого между наместником и митрополитом последовал ряд писем, посвященных этому делу. Митрополит откликнулся самым горячим образом. Он помогал «сиротам» из своих средств. Дело тянулось годами. Но митрополит в конце настоял, чтобы Иоасафовския сестры были удалены. Они основали собственный Понетаевский монастырь. Дивеевская обитель была отчислена в Тамбовскую епархию, где тогда епископом был Феофан, будущий затворник Вышенский. Игуменией Дивеевской стала Елисавета, родом Ушакова, согласно предсказанию Преподобнаго, в монашестве игумения Мария. В Дивееве спасалось единовременно до 1000 монахинь. Игумения Мария дожила до прославления Преподобнаго.

Другой заботой Митрополита было издание житий о.о. Марка, Серафима и Георгия Затворника, а также отдельное издание наставлений старца Серафима Саровскаго. Митрополиту пришлось пройти через безконечный ряд препятствий, чинимых синодальными архиереями. Их пугал присущий этим писаниям элемент чудес.

Как известно, чисто православной богословской науки во времена митр. Филарета не существовало. Недавно возникшия Академии пользовались иностранными, иноверными учебниками. Чистое Восточное Православное учение хранилось, главным образом, в незатронутых ученостью недрах народных, разумеется среди монашествующих, и прежде всего, среди обителей, куда успели проникнуть ученики старца Паисия и занести учение св. Отцов о внутреннем делании. Поэтому совершенно неудивительно, что средя образованных архиереев господствавал протестантский образ мышления.

По поводу этого дела тоже возникла переписка между митрополитом и наместником. Пишет Митрополит от 28 июля 1838 г. за № 199: «А я хотя через порог смотрел в безмолвие, прочитав житие о. Серафима, и, как вам хотелось, поправил несколько слов, где они казались поставлены не совсем правильно. Если думать о напечатании, то затруднение представить некоторыя сказания о видениях. Цензура едва ли согласится пустить в свет чудесное в жизнеописании без высшаго свидетельства Церкви. Но исключить из жизнеописания сказания сего рода мне кажется было бы похоже на святотатство. Если хотите, поговорите с цензурой»…

От авг. 2–го 1838 г. митрополит пишет: «Посылаю вам, о. Наместник, просмотренныя мною поучения, или духовныя наставления о. Серафима. Я позволил себе переменить, или дополните некоторыя выражения, частью, чтобы язык был правильнее, частью, чтоб мысли, недовольно полно, или недовольно обыкновенно выраженныя, оградите от неправильнаго разумения или от прекословия. Посмотрите и скажите мне: можно ли подумать, что я не переиначил, или не повредил где либо мысли старца» … От авг. 11 1838 г. он пишет… «Духовныя наставления лучше цензоровате отдельно, чтобы в случае затруднений в житии не затрудните и им дорогу» … От 20 ноября 1838 г. он пишет:… «Сказание о онемевшем диаконе едва ли не останется в архиве. Я опасался быть неуступчивым в части, чтобы не испортите целаго дела». От дек. 31,1839 г.: «Дело о житиях о. Серафима и затворника Георгия молчит: я не напоминаю о сем в ожидании Преосв. Киевскаго, котораго мнение благоприятно сему делу». Наконец, в письме от дек. бго 1840 г. митр, жалуется, что: «Владыка Новгородский опять возстал со своими недоумениями о чудесных событиях». Также возстал митр. Иона. «Видно согрешил саровский игумен, написав к митр. Ионе свои несветлыя мысли». Однако, по милости Божией и благодаря настойчивости митрополита Филарета, эти драгоценные документы, наконец, увидели свет.

М. Филарету также принадлежала другая великая заслуга: его «усердием и старанием» дважды было переиздано в 1822 г. и в 1852 г. Добротолюбие, впервые напечатанное в 1793 г. митр. Гавриилом (см. «Житие и писание Молдавскаго старца Паисия Величковскаго». Москва. 1847.111 стр.). Это «усердие и старание» Филарета являются неоспоримым доказательством его приверженности с ранних пор к святоотеческому учению о внутреннем делании.

Кроме попечения о. Серафимовом наследии, митр. Филарет не меньше усердия вкладывал в покровительство Оптиной Пустыни. Мы уже говорили, что Оптинскому старцу Льву угрожала ссылка в Соловки за его подвиг старчествования, причем скиту грозило закрытие. По этому случаю м. Филарет написал Калужскому архиерею, что о. Лев отнюдь не является еретиком. С другой стороны митрополит Киевский Филарет в бытность свою в Оптиной Пустыни оказал старцу Льву знаки глубокаго уважения в присутствии враждебнонастроеннаго епископа и тем заставил его смириться, так что Старчество в Оптиной не было нарушено. Известно, что м. Филарет Московский имел личную встречу со старцем Львом в бытность его в Москве. О. Лев остановился в Симоновом монастыре, где настоятелем был о. Мельхиседек, бывший казначей Белобережской пустыни, благодаря интригам котораго, о. Лев уступил ему настоятельскую должность. Арх. Мельхиседек повез о. Льва, чтобы его представить митрополиту. Владыка охотно принял о. Льва, а о. Мельхиседеку сказал, что он ему не нужен и может, если понадобится, придти в другой раз. Кроме о. Льва, расположением митрополита пользовался о. Макарий, который по его приглашению приезжал в Москву. С ним митрополит имел постоянныя сношения во время печатания святоотеческой литературы. Но особой любовью митрополита пользовался о. Антоний Малоярославецкий. Брат игумена Моисея — поистине святой старец. Отношения с Оптиной пустынью поддерживались также через о. наместника Троицкой лавры о. Антония. О посещении им Оптиной пустыни в первой половине XIX в. сохранилась запись в Оптинском дневнике (См. С. А. Нилус. «Святыня под спудом». Изд. Св. Тр. Лавры, стр. 39–41):

«21 октября. Пяток. Пополудни в 8 часов вечера неожиданно прибыл в монастырь наш о. Наместник Троице–Сергиевой Лавры, архимандрит и кавалер Антоний с Малоярославецким о. игум. Антонием Не из числа обыкновенных смертных были эти оба посетителя: Наместник Лавры Архимандрит Антоний и Малоярославский Игумен Антоний. Первый был близок к Преподобному Серафиму и к великому Митрополиту Московскому, Филарету; второй — родной брат великаго Оптинскаго игумена (впоследствии архимандрита) Моисея и Саровскаго игумена Исаии, отличался великим подвигом личной духовной жизни. Оба были яркими представителями духовной силы истиннаго монашества первой половины XIX века).

«22 октября. Храмовой праздник явленныя иконы Богоматери Казанския. Божественную службу совершал о. игумен М. соборне. Высокие гости — о. архимандрит Антоний с о. игуменом Антонием утром посетили все монастырския службы: братскую трапезу, хлебопекарню, рухольную и проч.; потом слушали позднюю литургию. Трапезовали обще с братией. О. архимандрит Антоний, по смирению своему, не согласился в трапезе сесть на приготовленном стуле возле настоятеля, но сидел вместе с братиею, почитая себя странником и ничтоже глаголаше.

«Пополудни, в 3 часа о. Наместник с о. игуменом Антонием отправились в Скит, посетили скитоначальника, о. М., церковь и прочия в Скиту места.

«23 октября. Воскресение. О. Наместник с о. игуменом Антонием паки отправились в Скит к обедне в 7 часов утра и до 11 часов время проводили в духовной беседе со скитоначальником — старцем, о. М. Оттуда все трое прибыли в обитель к настоятелю о. игумену М. и трапезовали четверо. Отец Наместник при трапезе, казалось, более насыщал — питал своею любвеобильною, смиренномудрою беседою души слушающих, нежели пища — тело: так он сладкоглаголив, что, слушая его, не почувствуешь усталости и в целыя сутки.

«Пополудни, в 3 часа, паки о. Наместник с о. иг. Антонием отправились в Скит; отправили панихиду в скитской церкви по Иеросхимонахе Иоанне и прочих почивших старцах, записанных о. Наместником, и вновь продолжали беседу с о. скитоначальником, о. М. о душевной пользе. Вечером же в настоятельских келлиях продолжали духовную беседу до 12 ч. ночи.

«24 октября. Понедельник. Наместник и старцы были у ранней Литургии, после которой назначен отъезд из обители. Беседуя в последний раз в настоятельских келлиях, о. Наместник сказал:

— «Время, старцы Божии, разстаться нам!» Трогательны были минуты прощания их. О. Наместник прочитал молитвы с отпуском на путешествие; все четверо поверглись смиренно друг другу в ноги, плакали и просили взаимных молитв друг о друге.

До монастырскаго парома шли все пеши. На берегу, простившись со старцем о. М., убедили его не входить в паром, опасаясь для него простуды, ибо он, забыв свою недавнюю болезнь и старость, провожал легко одетый. Когда паром двинулся от берега, о. Наместник сказал с поклонением старцу о. М., стоявшему на берегу:

— «Простите, батюшка о. М., перекрестите нас!» Батюшка, в свою очередь, поклонился и, смиренно повинуясь, осенил знамением крестным плывших на пароме и сказал:

— «Не пойду, пока не увижу благополучной переправы вашей».

— Когда же паром пристал к другому берегу, старец о. М. сказал:

— «Теперь радуюсь, видя благополучно достигших берега. Благословите же и меня, о. Архимандрит!»

Повинуясь старцу, и о. Наместник сделал на старца знамение креста и умиленно сказал:

— «Буди с вами благословение Божие. Простите, батюшка, и помолитесь». И оба они на разных берегах низко поклонились друг другу.

О. игумен М. провожал о. Наместника с о. игуменом Антонием до сельца Кожемякина за 20 верст от обители, где посетили помещика. Николая Ивановича Хлюстина, который нарочито приезжал в нашу обитель и убедительно просил заехать к нему в дом. Там разстались и с о. игуменом М., который возвратился в монастырь в 9–м часу вечера, а о. Наместник с о. игуменом Антонием отправились до Перемышля на обительских лошадях; из Перемышля того же вечера, в 8 ч., отправились в Калугу, поспешая из опасения осенней ненастной погоды. Посещение достоуважаемаго о. архимандрита Антония, изъявленное им архипастырское благословение высокопреосвященнейшаго митрополита Филарета Московскаго и доставленные неоцененные дары на благословение монастырю и скиту пребудут неизгладимо в памяти. Трогательно видеть обращение между собою таких, соединенных духовным союзом любви о Христе, мужей; еще более назидательно и утешительно было слышать духовную их друг с другом беседу.

Вот, как о сем посещении выразился батюшка, старец наш, о. М. в письме от 25 октября к знакомым.

«Все эти дни были мы в приятных хлопотах: в пятницу вечером, т. е. 21–го числа, утешили нас своим посещением почтеннолюбезные гости — Лаврский Наместник, о. Архимандрит Антоний с Малоярославским игуменом о. Антонием. Ласковому, приятному его обращению с нами, убогими, а паче со мною, ничтоже стоющим, надо было удивляться. Кажется, он любовию дышал, что все выражалось умиленными его чувствами. Всякое слово его любвеобильной беседы запечатлевалось в сердцах наших, а описать оныя тупое мое перо с таким же умом не имеет способности. Наградил Скит наш святынею и еще обещал прислать. С каким благоговением принял рукоделие Скита нашего — ложечки и точенныя штучки — надо было удивляться! И хотел представить оныя Митрополиту. Ну, словом, оставил память и пример нелестной любви и смирения. Что можем воздать ему? Токмо в благодарном сердце сохраните сие чувство и молите Господа простым словом: спаси его, Господи!»

В жизни Оптиной важной страницей в истории ея является работа скита по изданию святоотеческих творений. Участие в этом деле митрополита московскаго имело решающее значение. Без этого участия оно оказалось бы немыслимо. Филарет даже лично работал над переводами и Киреевский к нему обращался в случаях недоумений. Прот. Ф. А. Голубинский, профессор Академии был цензором и благодаря этому печатание совершалось без вмешательства со стороны Св. Синода и могло безболезненно осуществиться. Это издательство в жизни Церкви имело безпримерное значение.

Мы видим из всего вышеизложеннаго, что век м. Филарета был веком, когда лучшия церковныя силы пытались, вопреки светскому модернизму и европейизму вернуть сердца русских людей к прежней Святой Руси, к «стяжанию Духа Святаго», по выражению преп. Серафима. Центральным лицом в этом деле был московский митрополит Филарет, покровитель Серафимова наследия и Оптиной Пустыни. В его время и его век возрос и созрел другой великий пророк и деятель на ниве Христовой — о. Иоанн Кронштадтский — истинный сосуд Духа Святаго, преисполненный благодати Божией, также бывший последователем святоотеческаго учения о внутреннем делании. «Хотя о. Иоанн священствовал в миру и не имел монашескаго пострижения, но внутренняя жизнь его была вся в монашеском подвиге, согласно святоотеческой традиции. Он постоянно говорит о внутреннем духовном делании, о «невидимой брани» — не только против страстей, но и против «духов злобы поднебесных», говорит об «умно сердечной молитве» и силе и действенности «Имени Иисусова» А Концевич. О. Иоанн Кр. и дух. кризис России. 50–летие преставления приснопом. Иоанна Кронинт. Нью Йорк, 1958 г., стр. 95).

Как уже было ранее сказано, внутренняя духовная жизнь м. Филарета была глубоко сокрыта от его современников; дверь его спальни запиралась на замок, так что никто не знал, когда он ложился, или вставал, как провел ночь. Тем не менее, «не может укрыться город, стоящий на верху горы» (МФ. 5,14), так и святость м. Филарета открылась в его исцелениях, пророчествованиях, откровениях, ему бывших и также из бывших ему явлений из потусторонняго мира. В письмах к Наместнику он неоднократно упоминает об откровениях «в сонном бдении». В письме от апр. 1–го 1838 он пишет: «Молитва без любви не бывает услышана, сказал некто во сне наяву». В письме от дек. 30–аго 1836 г. он пишет: «В прошедшем ноябре около дня Михаила Архангела сказано кем–то кому–то во сне: земля празднует их дни и они горькую обязанность имеют быть на земли. Потому надобно с ними соединяться. Они просят наших молитв и говорят: мы принесем ваши молитвы уже очищенныя в нашем предстательстве перед Престолом Всевышняго. Предстательство Святых есть звено, соединяющее слабое существо земных с небом … О, если и все со вниманием, а не по памяти только именовали дневного Святого. (Прим. В сохранившейся после м. Филарета памятной книжке под 11 ноября 1836 г. записано: «1836. По случаю недовольнаго внимания к празднику Михаила Архангела сказано во сне». Далее следуют, переписанныя в сем письме, слова). В письме от 25–го февр. 1843 г. на вопрос своего духовника–Наместника, знавшаго о том, что многия тайны духовнаго мира ему открыты, м. Филарет отвечает: «Не умею говорить не только о светлом небесном, но и о темном, о чем спрашиваете. Что-нибудь  скажу, а вы разсуждайте. Что степени духов тьмы различны в том нет сомнения. Приметно, что между ними есть низшие роды, подобные тому, что между людьми малосмысленные и дикие, или как будто скот духовнаго мира. Входя в соприкосновение с здешним миром они делают ребячества и глупости, но едва ли можно сказать, что вреда не сделают… но какой вред могло бы сделать другому подобное привидение трудно определить. Посему искушаемому не то должно говорить, что совсем не могут сделать вреда, но что Бог не попустил повредите верующему, призывающему Имя Божие и крестом ограждающемся. Для ободрения можно присовокупить, что по признакам действий видно уже хранение Божие в том, что попущено не сильным врагам нападать, а незначущим». Далее говорится о том, что человек должен испытывать себя не удерживает ли он в совести «страстнаго помысла, или чего темнаго в совести, что открывает дорогу и доступ обитателям тьмы, а также «волнение и раздражение нервов усиливает способность принимать впечатление темнаго невидимаго». В письме от 28–го окт. 1846 г. сказано: «Апостол говорит о духах злобы поднебесных и что духам свойственно быть в аде, то не придется ли заключить, что наш бедный мир с одной стороны по дару творения и благодати искупления проницаемый благодатною светлою атмосферою, а с другой — по бедственному греховному повреждению не совсем заперт для расширившейся в нем темной атмосферы ада? Души, облагодатствованныя и совершившияся, отражают сию атмосферу вселившимся в них благодатным светом и, не ощущая ея, идут на небо; к душам менее очистившимся, менее сильным в свете она приражается — вот мытарства. Слава же Божией Матери есть боголепная и безпримерная. С сим сообразно будет представить, что когда слава Ея открылась в духовном мире, преизобильный свет Ея не только прошел до пределов чистаго духовнаго мира, но может быть молнией проторгся и в некую часть атмосферы темной».

Как нами выше упомянуто, Митрополит, особенно в последние годы своей жизни, обрел дар пророческаго предвидения. «Однажды», говорит еп. Леонид (Краснопевков), «я сказал м. Филарету (1865 г.), что было бы желательно закрепить письменно его взгляды, касающиеся до расхождения с старообрядцами, Филарет ответил: «Для чего?» — «Для будущаго», был мой ответ. Митрополит ответствовал горячо и волнуясь, что он чувствует, что будущее покрыто темным облаком и что когда буря разразится, люди, потрясенные громовыми ударами, забудут обо всем, что было до этой бури» (Русский Архив. 1901 г.) Тот же еп. Леонид пишет: «Муравьев говорил, что печален взгляд Владыки на будущее и передал его подлинный слова: «Когда я смотрю на малолетних детей, я не могу остаться равнодушным от мысли, что они, должны будут, бедныя, вытерпеть в сию пору», и при этих словах — заплакал. Так говорил Андрей Николаевич (Еп. Леонид. Душ. чт. ч. И, кн. 4). «За два месяца до его смерти (1867) он сказал Наместнику Лавры, что он стал видеть свое собственное прошлое яснее, чем раньше. Архимандрит ему сказал: «А будущее тоже?» — «Будущее тоже», ответил митрополит. — «Что видите в будущем?» — «Ужасную бурю, которая к нам идет с Запада». Другое пророчество, подобное сему, встречается в словах старца Оптинскаго Амвросия: «Не хлопочи о ризе, я передумал, и решил, что лучше теперь не делать ризу на Калужскую икону Божией Матери. Первое у нас денег мало… Второе, запомнил я слова покойнаго митрополита Филарета, который не советывал делать ризы на иконы, потому что «приближается время, когда неблагонамеренные люди будут снимать ризы с икон». (Письма о. Амвросия к мирским особам. Тр. — Серг. Лавра. 1908 №225. стр. 207).

Каковы же были те потрясающия видения, если Митрополит Филарет узрел во всех подробностях то, что последовало ровно через 50 лет после его кончины? Великий старец и великий пророк Божий не мог не обладать и даром исцелений. Не будучи в состоянии вместите весь материал, касающийся сего в нашу работу, мы отсылаем читателя к книге Поселянина: «Русские подвижники 19–го и 20–го века», СПб., 1910 г., а также к «Жизнеописаниям отечественных подвижников благочестия 18 и 19 веков», ноябрь, стр. 483–488. В этой книге кратко упомянуты 4 случая: «Одна восьмилетняя девочка, бывшая в полном разслаблении, тотчас стала ходить, как только мать поднесла ее под благословение святителя Филарета. Девица, бывшая в продолжении 13 лет немой, тотчас заговорила, как только святитель, благословив, спросил ее: «Как тебя зовут?» И заставил ее тут же прочитать молитву Господню. У одного купца появился на руке антонов огонь; доктора уже решили отняте руку; но болящий через своего приходскаго священника, попросил с верою молитв у святителя Филарета, и вслед за тем увидел во сне, что владыка благословил его; проснувшись, он почувствовал себя лучше, и когда явились врачи для операции, то рука, к их изумлению, оказалась совершенно белою, так что ни в какой операции не было надобности. Один купец, заблудившийся в киргизской степи во время страшнаго бурана, призвал в молитве святителя, задремал и в дремоте увидел святителя, который благословив его, промолвил: «Бог благословит тебя, продолжай путь благополучно», и купец был спасен. Много и других было случаев с благоговейными чтителями памяти святителя Филарета». Но есть исключительное чудо, которое не вошло в общеизвестныя книги. Это исцеление митрополитом девицы–монахини Р, духовной дочери игумена о. Антония Малоярославецкаго, у котораго была особая духовная близость с Митрополитом, желавшим его иметь старцем в одной из пустынь в Лавре. Юная монахиня страдала от чар, наведенных на нее, подобно тому, как от таких же чар страдала св. мученица Иустина. Митрополит исцелил ее, явившись ей во сне. Он прочитал 60–ый псалом и велел ей повторять за ним каждый стих и затем читать этот псалом ежедневно (Жизнеоп. иг. Антония Малоярославецкаго.

Москва 1870 г., стр. 101–110).

Вот как говорил о последних днях Митрополита его духовник арх. Антоний: Владыка ему сказал 17 сентября: Я ныне видел сон и мне сказано: «береги 19–ое число». На это о. Антоний ответил: «Владыка святый, разве можно верите сновидениям и искать в них какого нибудь значения?» Выслушав это, он с чувством сердечной уверенности сказал мне: «Не сон я видел: мне явился родитель мой и сказал те слова. Я думаю с этого времени каждое девятнадцатое число причащаться Св. Таин». — «Я сказал, что это желание доброе. Митрополит служил литургии 19 сентября и 19 октября, а также в ноябре. В это роковое 19 число он скончался». «Лицо м. Филарета», разсказывает еп. Леонид, «всегда сияло и дух его ликовал при совершении Литургии. Все знали и особенно кому это было нужно, что после обедни он был кроток и доступен; когда же он сам совершал св. Литургию, он обыкновенно плакал. Но при освящении Св. Даров в день  своей кончины, его умиление было исключительное и слезы его были обильны» (Р. Архив, 190иг., кн. 8, ст.

.В этот день  митрополит совершал литургию так бодро и громогласно, как давно уже не служил, потом принимал в покоях своих новаго Московскаго губернатора. Перед обедом писал, как говорят, ответ Антиохийскому патриарху на его приветствие по случаю юбилея. Через 10 минуте пришли напомните ему об обеде и нашли его на полу в коленопреклонном положении с опершимися в пол руками. Он уже не мог говорить и в исходе второго часа в Бозе почил. И когда торжественно переносили его тело из Троицкаго подворья в Чудов монастырь — народ собирал с пути можжевельник и притом с таким усердием, что опоздавшие не могли уже найти для себя ни одной ветки.

Так любила своего святителя и так благоговела перед ним его паства.

Глава 7. Старец иеросхимонах Макарий


Иеросхимонах Макарий — старец Оптиной Пустыни, в миру Михаил Николаевич Иванов, из дворян Дмитровскаго уезда, Орловской губ., родился 20 ноября 1788 г. и скончался 7 сент. 1860 г. Он старчествовал в Оптиной Пустыни совместно со старцем Леонидом в схиме Львом, а затем до самой смерти нес единолично великий и святой подвиг старчествования в обители.
Начнем с описания первой встречи одного инока со старцем. Она происходила в ранней его юности, когда жаждал он монашескаго жития. «В те времена скитский лес был гуще и величественнее, чем теперь, и, в вечном полусумраке его святой тайны Божьяго девственнаго создания, догорающий день  быстро сменялся мраком ночи и ночная тень ложилась плотнее и гуще, чем на просторе обширнаго Оптинскаго монастырскаго двора. Красотой был в то время скитский лес, когда в благоговейном трепете подходил я со своим путеводителем к св. воротам, скрывавшим за собой, казалось мне, истинных небожителей, временно и только для назидания, сшедших с горняго неба на грешную землю. Вспомнил я по дороге, что о. Герасим, прощаясь со мной в Сергиевой Лавре, сказал мне: «А ты постарайся найти, как придешь в Оптину, в скиту двух рясофорных монахов, отца с сыном — они ваши Саратовские. Зовут отца Никитой, а сына Родионом; они наверное к тебе будут ближе других».

И, вот, идя дорожкой по лесу в скит, я и думал: ах, если бы мне найти своих земляков — все бы было лучше…

Когда ушел мой старец путеводитель, я, еще не входя в святыя ворота, бросился на колени перед изображением свв. Отцев на стенах св. входа и слезно им помолился, чтобы они меня приняли в скитскую братию, и затем трепетно переступил порог скита, осенив себя крестным знамением… Меня сразу обдал густой, чудный запах резеды и всей роскоши скитских цветов благовонной вечерней зари догоравшаго знойнаго летняго дня. Прямо передо мною, пересекая мне дорогу, смотрю, идут два инока. В скитском храме звонили во все колокола …

Я поклонился инокам в землю.

«Откуда брат?»

Я назвал свою родину. Иноки переглянулись между собой…

«Не знаете ли», спросил я, «где мне здесь найти двух монахов, отца с сыном из Саратовской губернии, по фамилии, кажется, Пономаревых?» «А, чтож, они родственники тебе, что ли?»

«Нет», говорю, «не родственники, а как у меня здесь никого нет, то я ищу хоть земляков».

«Ну и слава Богу: твои земляки с тобой–то и разговаривают — я отец, а это — мой сын».

При этом они мне дали братское целование. Это были Никита и Родион Пономаревы, в монашестве Нифонт и Иларион. Сильно обрадовался я этой встрече, в которой не мог, конечно, не усмотреть промыслительнаго о мне грешном Божьяго усмотрения. Скит мне сразу сделался родным. «А, где бы мне увидать старца Макария?» спросил я земляков. Отец Родион, сын старика Никиты, сказал мне:

«Пойдем за мной в церковь — он там, и я тебя поведу к нему под благословение».

Батюшку Макария мы, действительно, застали на молитве в церкви. Шло бдение. Доложили ему обо мне:

«Какой–то странник, батюшка, Вас спрашивает. Желает Вас видеть и сказывает, что наш земляк», доложил старцу о. Родион.

Надо сказать, что Пономаревым я при встрече не успел ничего другого объяснить, кроме того, что я ихний земляк: ни имени моего, ни фамилии они не знали, да и во всей Оптиной меня никто знать не мог. «Где он?» — спросил старец. «Стоит у церкви».

«Приведите его сюда ко мне …»

И меня ввели в церковь к старцу. Я упал ему в ноги с замирающим от волнения сердцем и, когда встал, старец, благословляя меня, сказал: «Э, да это, знать Феодор!» Дивное прозрение… «Откуда ты сегодня пришел?»

«Прямо из Калуги», ответил я вне себя от изумленной радости, представ перед дивным старцем.

«Так, веди–же его скорей в трапезу», сказал батюшка отцу Роддону, «Да скажи повару, чтобы он хорошенько, чем Бог послал, его накормил… Да, ты уж», обратился ко мне старец: «после ужина–то не ходи ко бдению, а ложись спать, а то ты устал, голодный!» (С. Нилус. «Сила Божия и немощь человеческая», записки игумена Феодосия. Сергиев Посад, 1908 г). Старец средняго роста, лицом не красив, со следами оспы, но было оно белое, светлое. Взгляд был тих и полон смирения. Нрав его был чрезвычайно живой и подвижной. Память прекрасная: после первой исповеди на всю жизнь запоминал он человека. Был он косноязычен: не хватало дыхания при разговоре. Это его смущало всю жизнь. Одет был всегда бедно.

С тех пор, как появился в скиту о. Макарий, где его возвели в настоятели, жизнь его приняла характер не изменявшийся до самой смерти. Она была полна попечений, как чисто пастырских, так и о внешнем благоустроении, с ранняго утра до поздней ночи. В церкви им было установлено пение киевскаго распева, введена должность канонарха, плавное чтение и пение «на подобны». Вокруг храма благоухали массы цветов, расходясь по бокам многочисленных скитских дорожек. Внутренность скита, превращенная в плодовый сад ея основателем отцем Моисеем, усердно поддерживалась заботами о. Макария, и нередко зимою городские и сельские жители просили плодов для болящих. Сам о. Макарий, хотя и был иеромонахом, не служил по физическому недостатку косноязычия, но более по глубокому своему смирению. Но зато с усердием певал он часто и со слезами. Особенно любил он «Чертог Твой».



Об его внешности так говорит жизнеописатель:

«Лицо — ничем не поражающее с перваго взгляда, вовсе некрасивое по обыкновенным понятиям о красоте физической, даже неправильное, по недостатку в глазах, с печатью постояннаго углубления в себя, следовательно, на вид более строгое, нежели ласковое; но такова сила благодати, что лицо это, служа зеркалом чистой, любвеобильной и смиренной души, сияло какою–то неземною красотою, отражая в себе то или другое из свойств внутренняго человека, плодов духа, исчисленных Апостолом. Вообще в нем было редкое соединение детской простоты, тихости и смирения, делавшее его приступным всем и каждому («Жизнеописания отеческих подвижников благочестия XVIII и XIX веков». Москва, 1909 г. Книга за сентябрь, стр. 120).

А вот что пишет один светский человек, как мы узнаем из дневника иеромонаха Евфимия:

«Первая наша встреча со старцем, против нашего ожидания, не имела ничего особеннаго. Припоминая себе разсказ o. К., мы думали встретить подвижника с особенным выражением в лице, с особенными приемами: оказалось, что это был простой, обыкновенный монах, чрезвычайно скромный, неразговорчивый и к тому же косноязычный. Я положительно был разочарован; но жена моя, несмотря на свою светскую бойкость, с перваго раза почувствовала какой–то безотчетный страх, смешанный с благоговением; а в следующия его посещения привязалась к нему всей душой. «В следующую осень мы опять посетили Оптину Пустынь. О. Макарий был уже обходительнее и откровеннее с нами. Он подробно разспрашивал о нашем житье–бытье, говорил о Петербурге и встречающихся в нем на каждом шагу искушениях. Когда я признался в смущениях, которыя так безотвязно преследовали меня среди столичных развлечений, о. Макарий заговорил так, как никогда до того не говорил с нами. Жадно ловили мы каждое слово подвижника и, по уходе его, советуя друг другу, записали чудную речь старца Божия…

Вся пошлость жизни светской встала перед нами во всем своем безобразии; в груди стало тесно от накопившихся слез, которыя неудержимо потекли потоком из глаз моих. Да, мы плакали! и сладки были эти слезы глубокаго раскаяния в грехах. О. Макарий посоветовал нам поговеть и, благословив нас, пошел в другие номера гостиницы для назидания и поучения посетителей, которые жаждали его внушающаго слова. Во все время приготовления нашего к исповеди и Св. Причащению, старец ежедневно навещал нас и назидал духовно» (Нилус. «Святыня под спудом». Тайна православнаго монашескаго духа. Сергиев Посад 1911 г).

Иеросхимонах Макарий родился 20–го ноября 1788 года. Он происходил из дворянской семьи Орловской губернии. Семья отличалась благочестием. Прадед его, Иоанн, стал иноком. Родители, коллежский асессор Николай Михайлович Иванов и мать Елизавета Алексеевна, нарекли старшаго сына Михаилом, в честь св. князя Тверскаго, память котораго 22–го ноября; после было еще трое сыновей и одна дочь. Жили они в окрестностях Калуги, весьма красивом месте, близ Лаврентьева монастыря, архимандрит котораго, Феофан, духовно окормлял их. «Среди впечатлений, приятных для зрения и отрадномирных для сердца видов сельской природы, имея перед глазами тихую иноческую обитель, из которой ежедневно доносился до слуха обитателей Ж. звон колоколов, призывающий иноков к молитве, возрастал будущий инок и молитвенник, еще тогда неведомый миру», так описывает жизнеописатель первыя впечатления мальчика.

Когда Михаилу было пять лет, скончалась любившая его больше других детей мать, не раз говорившая про тихаго и кроткаго сына: «сердце мое чувствует, что из этого ребенка выйдет что–нибудь необыкновенное!» В связи с болезнию матери, семья меняла место жительства. В городе Карачеве он начал и окончил школьное образование, а уж на 14–ом году поступил на нелегкую службу бухгалтера, с чем отлично справился, обратив на себя внимание. Однако, Михаил продолжал жить своим мирком. Много читал, ища разрешения важнейших вопросов ума и сердца. Любил музыку, отлично играл на скрипке, находя в ней большую отраду. На 24–м году жизни, уже по смерти отца, вышел в отставку и поселился в деревне. Управлял хозяйством плохо. Однажды мужики покрали множество гречихи. Михаил их долго вразумлял, ссылаясь на Св. Писание. В результате мужики пали на колени в искреннем раскаянии, на посрамление родным Михаила, которые над ним смеялись. Была сделана попытка его женить, но как и лицом он был непригляден, да и стремления не имел, то так это и осталось. Съездил он на Коренную ярмарку, купил там книг духовнаго содержания и в них зарылся. Изредка выходил в столярню, там работал до усталости, покоряя юную плоть духу.

В 1810 г. осенью он поехал на богомолье в Площанскую Пустынь, где познал свое давнишнее влечение и решился посвятить жизнь Богу. Он там и остался. Прислав братьям отречение от имения, он одно лишь просил: построить на тысячу рублей часовню на могиле родителя.

В то время в Площанской Пустыни находился ученик великаго старца Паисия Величковскаго Афанасий, который не мог не заинтересовать юнаго молитвенника. Под его полное руководство он и отдал себя, получив тем правильное начальное направление. К сожалению, почти нет материалов, проливающих свет на эту дивную личность. У него было много переводов аскетических творений древних отцов монашества, сделанных о. Паисием. Они потом перешли в Оптину и были изданы в переводе со славянскаго на русский.

Тут послушник Михаил изучил церковный устав и нотное пение. Помогал в письмоводстве. 7 марта 1815 г. был пострижен в мантию с именем Макария, в честь преп. Макария Великаго. Пешком, с посохом, ходил в Киев. На обратном пути был в Глинской пустыне, где познакомился со старцем Филаретом, игуменом. В 1824 г. ездил в Ростов на поклонение мощам Св. Димитрия Ростовскаго, после чего впервые был в Оптине. На другой год умирает его старец. Макария назначают духовником Севскаго девичьяго монастыря. Так начинается его духовническая деятельность.

Трудно было Макарию без своего учителя. Но вот происходит замечательчая встреча. В его обитель приезжает со своими учениками отец Леонид, который был под руководством у схимонаха Феодора, ученика того же Молдавскаго архимандрита Паисия. О. Макарий вновь обрел себе руководителя. Это был ответ на его молитвы, ибо духовное сиротство тяжелее плотского. Хотя о. Леонид считал о. Макария сотоварищем в деле монашеском, но, уступая просьбам и смирению его, решился с ним обращаться как с учеником. Впрочем, их совместное пребывание скоро прекратилось: о. Леонид был отправлен в Оптину. Шла переписка, кончившаяся переездом о. Макария в Оптину, что стоило немалых затруднений. К Площанской Пустыни он долго хранил любовь.

Старец Леонид был необыкновенный человек. Он вел постоянную внутреннюю борьбу, творил Иисусову молитву, имел дар прозрения и исцеления. Чтоб укрыться от суетной славы слегка юродствовал. Он не терпел неискренности, самомнения, теплохладности. О. Макарий был постоянно при нем до самой его смерти. Оба они «вынянчили» великаго старца Амвросия, прозорливца и чудотворца. Это была атмосфера, насыщенная благодатью, совершающая чудеса. Стопами страждущих и убогих, физически и духовно, была истоптана тропинка к Оптине еще с большей силой, чем к обычным монастырям. Старец Леонид принимал всех с огромной любовью, он научил и учеников своих целить недуги приходящих, не гнушаясь ничем, но презирая один лишь грех. Под его руководством они отдавались всецело к ним приходящим: выслушивали все, что открывали им возмущенныя грехом души, принимали откровение помыслов, отвечали и на письменныя вопрошения. Старец нередко прозревал, где кроется что недоброе, обличал их, но для того лишь, чтоб потом таким теплом любовным обдать их, что им особо запоминалась радость обретения чистой совести. Отец Макарий был более мягкаго склада души. Он занимался много корреспонденцией. По смерти о. Леонида вся тяжесть подвига духовнаго руководства легла на него. Тихая радость о Господе никогда не покидала этого святого делания, целившаго и души, и тела. «Помазуя елеем из лампады, горевшей в его келлии перед чтимою им Владимирскою иконою, старец приносил великую пользу больным телом, и случаи таких исцелений немалочисленны. Особенно часты были исцеления бесноватых» («Русские подвижники XIX века». Е. Поселянин. С–Петербуг. 1910 г., стр. 240).

Старец жил в келлии, с левой стороны у самых скитских врат, разделенной коридором на две половины, для него и келейника. Старцева половина состояла из приемной и спальни, т. е. маленькой келлии с одним окном на юг, откуда открывался вид на дорожку, ведущую от скитских врат к церкви, а перед ним стол. На нем в полном порядке лежали кучами письма, спешныя и неспешныя, письменный прибор, новые духовные журналы и всегда две-три святоотеческия книги на главном месте. Перед ним кресло с подушкой. В восточном углу — иконы, виды монастырей и т. д. Главная тут была икона Владимирской Божией Матери с неугасаемой лампадой, а под ней деревянный угольник вместо аналоя для совершения правила, со Следованной Псалтирью и Св. Евангелием и другими книгами. Вдоль западной стены — узкое ложе с Распятием у изголовья, а выше образ Спасителя с овцой на руках. Вдоль стены портреты: Св. Тихона Задонскаго, Симеона Белобережской Пустыни, иеромонаха Филарета Новоспасскаго монастыря, старцев Афанасия, Феодора, Леонида. В этой келье он пробыл 20 лет. Все свидетельствовало о его тайных воздыханиях и о духе, отрекшемся от уделов земли. Тут проводил он частыя безсонныя ночи и вставал на правило при ударе скитскаго колокола в 2 часа утра; часто сам будил своих келейников. Прочитывали: утренния молитвы, 12 псалмов, 1–й час, Богородичный канон с акафистом. Ирмосы пел он сам. В 6 часов ему вычитывали «часы с изобразительными», и он выпивал одну–две чашки чаю. Скрипела затем дверь в переднюю, и появлялись посетители. Женщин принимал за вратами скита в особой келье. Тут внимал он горю людскому. У него явно был дар духовнаго разсуждения, а также сила смирения и любви, что делало его слово особенно властным. После беседы с ним люди обновлялись. Приемная была увешена портретами святителей и подвижников, живых еще, или недавно минувших дней.

В 11 часов звонили к трапезе, и старец туда шел, после чего отдыхал, а затем опять принимал посетителей. В два часа старец, с костылем в одной руке и четками в другой, шел в гостиницу, где его ждали иногда сотни народа, каждый со своими нуждами, духовными и житейскими. Всех он с любовью выслушивал: одних вразумлял, других возводил от рова отчаяния. Он понимал и разрешал современные вопросы: об улучшении народнаго быта, грамотности, воспитании. Когда ему сообщили о безнадежном состоянии Севастополя, он зарыдал и упал на колени с мольбой пред образом Владычицы. Он был глубоко тронут кончиной Государя Николая Павловича. Следующий случай стоит внимания:

«Один образованный человек подвергся припадкам беснования, проявлявшимся при приближении к священным предметам; долго родные, не хотевшие признать сущность болезни, лечили его за границей, у докторов и на водах; пользы не было. Один верующий товарищ привез его в Оптину, и из гостиницы послал потихоньку просить старца. Больной, не слыхавший о нем никогда, стал безпокоиться и заговорил: «Макарий идет, Макарий идет!» — и едва вошел старец, бросился на него с неистовым криком, заушил его. Великий подвижник, познав козни врага, употребил сильнейшее орудие — смирение, и быстро подставил ему другую ланиту. Опаленный смирением, бес вышел из страждушаго, который в оцепенении лежал долго у ног старца, а потом, не помня о своем поступке, встал исцеленным» («Русские подвижники XIX века». Е. Поселянин. С–Петербург, 1910 г., стр. 240).

Измученный, едва переводя дыхание, возвращался он с ежедневнаго подвига. Время подходило слушать правило, состоявшее из 9–го часа, кафизм с молитвами и канона Ангелу Хранителю. Звонят к вечерней трапезе. Иногда ее ему приносят. Но и в это время он принимает монастырскую и скитскую братию, если кто из последних не успел побывать днем на ежедневном откровении помыслов. Если долго не бывает кто–либо из относящихся к нему постоянно — он обезпокоивается, сам приходит к тому в келью и притом всегда вовремя, оставляя после себя успокоение и веселие. Он же давал послушание: чтение святоотеческих книг, назначая это по мере духовнаго возраста каждаго. Начинал он с книги аввы Дорофея, называя ее «Монашеской Азбукой». Праздности не терпел. Завел он поэтому в скиту рукоделья: токарное, переплетное и др. Каждый из братии знал и чувствовал, что бремя его трудов и скорбей разделяется любвеобильным и мудрым отцом. Он так умел утешать и ободрять, что виновный выходил из кельи его, себя не помня от радости.

Поэтому подвижническая жизнь казалась легкой.

Заканчивая день, выслушивали правила: малое повечерие, молитвы на сон грядущим, две главы Апостола, одну Евангелия, потом краткое исповедание, старец благословлял и отпускал. Было уже поздно. Старец входил в свою келью где мерцала лампада перед образом Заступницы. На столе лежала кипа писем, требующих ответа. Тело ныло от изнеможения, а сердце от впечатлений обильно открывавшагося человеческаго страдания. Глаза орошались слезами, а в уме звучало дивное песнопение:

«Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный, и одежды не имам, да вниду в онь: просвети одеяние Души моея, Светодавче, и спаси мя».

За окном огоньки скитских келлий давно уже потухли. Воцарилась молитвенная ночь. Старец опускался к столу. Он писал. Вот одно письмо:

«Как можно мимолетное чувство умиления и слез считать уже любовью Божией? Ум тайно увлекается сам и стяжевает высокоумие и гордость, и всего онаго лишается, а смирения тут не бывало. Бог показал вам, что есть благодать Его с нами и отнял, да не превозносимся; впрочем, не лишил совершенно, но скрыл от нас, чтобы мы смиренно к Нему припадали. Ему угодно иногда попускать на нас протяжную тьму и мрак духовный, холодность и окаменение, чтобы мы считали себя последнейшими и худшими всех и не искали бы духовных утешений, считая себя оных недостойными; в этом-то и состоит совершенная, смиренная преданность Спасителю. Он шел скорбным путем и даже в молитве Своей к Отцу Своему произнес: прискорбна есть душа Моя до смерти (Матф. 26, 38), но предавался воле Его и нам повелел идти путем креста, а не отрады. Вы, думая найти в утешительных чувствах любовь Божию, ищете не Бога, а себя, т.е., своего утешения, а прискорбнаго пути уклоняетесь, считая себя будто погибшими не имея духовных утешений; напротив, лишение оных нас смиряет, а не возвышает». [«Старец Макарий Оптинский». Харбине, 1940 г., стр. 100].

Потухла свеча. Старец стал на молитву… Молитва в нем не прекращалась, будь он в многолюдствии, за трапезой, в беседе, или в тиши ночи. Она источала елей его смиренномудрия.



За год до своей смерти старец предсказал одной тяжко болящей помещице: «Ты выздоровеешь, а умрем мы вместе». Она скончалась 23–го августа 1860 г. Спустя три дня старец внезапно заболел. 30–го его соборовали. Он раздавал свои вещи, прощаясь и наставляя. Народ стекался. За два дня до смерти, по его желанию, его вынесли в переднюю и положили на пол, чтоб посетители смогли видеть его через окно. «К вечеру больному сделалось значительно хуже, и он вновь пожелал приобщиться Св. Таин, что и исполнил в 8 часов, сидя в креслах. Около полуночи старец потребовал к себе духовника и, после получасовой беседы с ним, попросил читать отходную. — «Слава Тебе, Царю мой и Боже мой!» — восклицал Старец при чтении отходной, обращая свои взоры то на стоявшую у его ложа на столике икону Спасителя в терновом венце, то на особенно чтимую им икону Владимирской Божией Матери — «Матерь Божия, помози мне!» — так молился Ей, отходящий в путь всея земли батюшка, прося скорейшаго разрешения от уз тела».

Ночь была очень тяжелой, но и тут через пожатие рук, благословение и взглядами — выражал он свою благодарность ухаживающим за ним. В 6 часов 7 сентября он приобщился Св. Христовых Таин в полном сознании и умилении, а через час, на 9–ой песни канона на разлучение души от тела — Великий Старец Макарий тихо и безболезненно отошел ко Господу в Чертог Небесный.

Такова краткая история, миру чуждаго, великаго смиренномудрца. [Глеб Подмошенский, «Прав. Жизнь», 1960 г., № 9].

Оптинское книгоиздательство


Отцу Maкapию принадлежит неоценимая заслуга и подвиг его в издании святоотеческой литературы.

Дело этого издания было событием первостепенной важности и вот почему: в силу Духовнаго регламента Петра I–го и указами 1787 и 1808 г.г. печатание книг духовнаго содержания предоставлено было на усмотрение св. Синода, а согласно цензурному уставу 1804 г. они могли печататься только в духовной типографии. Всего лишь одна аскетическая книга — «Добротолюбие» была напечатана в 1793 г. по распоряжению св. Синода. Таким образом, читатель был лишен духовной литературы. Например, Исаака Сирскаго можно было достать лишь в рукописи, или в заграничном издании Паисия Величковскаго и тоже как редкость. Тогда как светская печать породила большое количество переводных произведений западнаго лжемистическаго направления, и многия из них, печатавшияся с дозволения гражданской цензуры, были прямо враждебны Православию. При таком положении вещей начало издательства святоотеческих творений было делом, имеющим историческое значение. Совершилось оно только благодаря покровительству мудраго митрополита Филарета Московскаго. Эта работа объединила вокруг себя духовно–устремленныя интеллектуальныя силы. В ней участвовали профессора: Шевырев, Погодин, Максимович, писатель Гоголь, братья Киреевские, издатель «Маяка» Бурачек, Аскоченский, Норов, А. Н. Муравьев и впоследствии Л. Кавелин (арх. Леонид), Карл Зедергольм (о. Климент), и Т. И. Филиппов. Но центром этого дела была Оптина Пустынь, душею же всего и инициатором и возглавителем был старец Макарий при ближайшем участии И. В. Киреевскаго, который служил и знанием греческаго языка и философских терминов. Он и жена держали корректуру, причем издания делались большею частью на их средства.

Все эти лица, помимо литературных отношений, многия пользовались и духовным руководством старцев. Гоголь писал в Оптину: «Ради Самаго Христа, молитесь: мне нужно ежеминутно быть мыслями выше житейскаго дрязгу и на месте своего странствования быть духом в Оптиной Пустыне» (Ист. опис. Оп. Пуст., Троиц. Лавра, 1902 г., стр. 102). Началось это дело при следующих обстоятельствах: Ив. Вас. Киреевский редактор учено–литературнаго журнала «Москвитянин» предложил старцу Maкapию напечатать статью духовнаго содержания. О. Макарий пожелал поместить жизнеописание старца Паисия. Таковая статья появилась в 12–ой книге «Москвитянина» за 1845 г. и была украшена портретом старца Паисия.

В следующем 1847 г. о. Макарий гостил у Киреевских в их имении Долбино, где, обсуждая общее духовное положение, старец коснулся о недостатке духовных книг, руководствующих в деятельной христианской жизни. Он упомянул, что у него имеются рукописи творений св. Отцов, переведенныя с греческаго старцем Паисием. Н. П. Киреевская сказала, что и она хранит рукописи, доставшияся ей в наследство от ея покойнаго старца Филарета Новоспасскаго. Супруги Киреевские тут выразили пришедшую им на сердце мысль: «Что мешает явить миру эти духовныя сокровища?» Старец с обычным смирением отвечал, что он никогда таким делом не занимался и что может быть не пришло еще время и нет воли Божией… Киреевские предложили попробовать просить о сем Владыку Митрополита и если не будет удачи, то тогда и они готовы признать, что нет воли Божией. И с этими словами великое дело Божие и было начато: было постановлено, что прежде всего необходимо написать предисловие. Принесена была бумага и прочее и все трое помолились Богу. Хозяева удалились, оставив старца одного в комнате. Через час он позвал их к себе: первая страница была написана и прочтена. Киреевские, близко знавшие старца Филарета Новоспасскаго, присоединили сведения о нем. Макарий взял этот листок и показал о. игумену Моисею, который присоединил сведения об архимандрите Александре.

Игумен Моисей и брат его о. Антоний также представили для издания свои рукописи, списанныя ими во время их подвижнической жизни в Рославльских лесах, где они подвизались совместно с прямыми учениками старца Паисия, доставившими в Россию списки его переводов. Это были: схимонах Феофан, иеросхимонах Афанасий и его сопостник Досифей, с ними-то и даже в одной келлии поселился Тимоеей, как звали до пострига о. Моисея.

Собрав все рукописи, их начали переписывать и готовить для печати. Киреевские написали профессору московскаго университета С. П. Шевыреву, прося его взять на это дело благословение митрополита Филарета. Митрополит не только благословил, но обещал свое покровительство. Чтобы иметь некоторое представление о том, как м. Филарет принимал близко к сердцу дело оптинскаго издания, мы приведем выдержку из письма Н. П. Киреевской к старцу Макарию, которая подносила Митрополиту только что вышедший печатный экземпляр Варсануфия и Иоанна: «Владыка с большим удовольтвием принял книгу» пишет она, «и сказал: — У старцев как все поспевает, удивительно! очень им благодарен». Я просила Владыку обратить внимание на печать, на алфавит, и Владыка все очень, очень одобрил. Любезно говорил. Я подала Владыке (экземпляр) 3–й сотницы перевода Фаласая. Владыка спросил: «Что это?» — «Остальная сотница Фаласая — самыя последния главы 4–ой сотницы батюшка о. Макарий не перевел, потому что боялся погрешить в изложении сих высоких предметов и оставил это на волю В. В–а, и как Вам Господь возвестит». «Напрасно, лучше бы перевели и мне бы помогли. — Погодите, сейчас» — пошел Владыка в другую комнату. Владыка возвратился, держа в руках 1–ую сотницу св. Фаласая. «Вот 1–ая сотница, я ее прочитал, некоторое изменил, в одном месте думал, что догадался, переправил, а как здесь в лавре нашел греческий подлинник, то увидел, что я ошибся, и изменил поправку. В другом же месте было не так, вероятно потому, что пропущено было одно слово в подлиннике. Вот, отдайте от меня старцам и спросите, угодны ли будут им мои поправки? Я озабочивался и не знал, как мне им переслать эту сотницу, очень рад, что могу Вам отдать ее!» Потом я спросила: «Когда старцы перепишут, то позволите к Вам обратно доставить?» — «Можно и в цензуру отдать, — как хотите».

Великое дело издательства творений св. Отцов началось с выпуском в свет книги «Житие и писания Молдавскаго старца Паисия Величковскаго». К материалу, напечатанному перед этим в «Москвитянине» было прибавлено: А) предисловие, заключающее в себе краткое сказание о жизни и иноческих подвигах учеников старца Паисия и некоторых ему современных старцев духовной жизни, с которыми он был в духовном и единомысленном общении и Б) всех известных писаний старца Паисия. Это святое дело продолжалось и при преемнике старца Макария — старце Амвросии.

Бог, — как говорил о. Макарий, — посылал средства на благое дело через добрых людей, и одно за другим было издано большое количество книг.

Занятия о. Макария состояли в приготовлении к печатанию славянских переводов (снабжение примечаниями малопонятных мест) и перевод некоторых на русский язык. Деятельность в этом отношении о. Макария была изумительна. Он жертвовал для этого дела своим кратким отдыхом, и, не отказываясь от своего старческаго подвига в отношении приходящаго народа, он неотступно следил за своими помощниками из скитской братии. Всякое слово взвешивалось, обсуждалось и без благословения старца ни одно не вписывалось в рукопись, приготовляемую для типографии. Сотрудниками старца были: о. Ювеналий, о. Леонид и о. Амвросий. Впоследствии — о. Климент (Зедергольм), магистр греческой словесности.

Ввиду того, что издания эти совершались на средства благотворителей, старец Макарий и игумен Моисей щедро разсылали книги во все библиотеки, как академическая, так и семинарския, почти всем архиереям, ректорам, инспекторам семинарий и академий, а также во все общежительные монастыри на Афоне.

Вот заглавия изданий, вышедших с 1847 до 1860 года.

1. Житие и писание Молдавскаго старца Паисия Величковскаго.

2. Четыре огласительных слова к монахине.

3. Преподобнаго отца нашего Нила Сорскаго, предание ученикам своим о жительства скитском.

4. Восторгнутые классы в пищу души.

5. Преподобных отцов Варсануфия Великаго и Иоанна руководство к духовной жизни, в ответ на вопрошание учеников (по–славянски).

6. Преподобнаго отца нашего Симеона Новаго Богослова (12 слов).

7. Оглашение преподобнаго Феодора Студита.

8. Преподобнаго отца нашего Максима Исповедника толкование на молитву «Отче наш» и его же слово постническое по вопросу и ответу.

9. Книга преп. отцов Варсануфия и Иоанна, руководство к духовной жизни (в русском переводе).

10. Преп. отца нашего аввы Фаласая, главы о любви, воздержаши и духовной жизни.

11. Преподобнаго отца нашего аввы Дорофея, душеполезныя поучения и послания.

12. Житие преподобнаго отца нашего Симеона Новаго Богослова.

13. Преподобнаго и богоноснаго отца нашего Марка подвижника, нравственно–подвижническия слова.

14. Преп. отца нашего Орсисия, аввы Тавенисиотскаго, учение об устроении монашескаго жительства.

15. Преподобнаго отца нашего аввы Исайи, отшельника египетскаго, духовно–нравственныя слова.

Просветительная деятельность Оптиной Пустыни была значительна. В XIX веке ею выпущено свыше 125–ти изданий в количестве 225.000 экземпляров. Библиотека, собранная о. Моисеем, состояла из 5 000 книг.

Письма Оптинскаго Старца Иеросхимонаха Макария


Старец Макарий великий учитель смирения. «Ибо», как говорит преп. Исаак Сирский, «смирение и без дел многия прегрешения делает простительными, потому что без смирения напрасны все дела наши, всякия добродетели и всякое делание (Слово 46, стр. 202, Серг. Посад 1893). Старец Макарий не сказал ничего новаго от себя, но в его учении, как в тихой водной глади, отразилось все звездное небо святоотеческаго учения. Его духовное учение, главным образом, запечатлелось в сборниках его писем. Интересно отметить его личные взгляды на современность. Эти взгляды можно назвать «Оптинскими». Их разделяли духовныя лица «оптинскаго духа», как напр. о. Антоний (Бочков), так думали и мирские «оптинцы», как братья Киреевские и многие другие. В письмах к монашествующим (письмо № 165) Старец пишет: «Сердце обливается кровию при разсуждении о нашем любезном отечестве России, нашей матушке, куда она мчится, чего ищет? Чего ожидает? Просвещение возвышается, но мнимое; оно обманывает себя в своей надежде; юное поколение питается не млеком учения св. нашей Православной Церкви, а каким–то иноземным мутным, ядовитым заражается духом; и долго ли это продолжится? Конечно, в судьбах промысла Божия написано то, чему должно быть, но от нас сокрыто по неизреченной Его премудрости. А, кажется, настает то время, по предречению отеческому: «Спасай да спасет свою душу!» В письме № 172 Старец говорит: «Нам надобно, оставя европейские обычаи, возлюбить святую Русь, и каяться о прошедшем увлечении во оные, быть твердыми в православной вере, молиться Богу, приносить покаяние о прошедшем». В следующем письме он пишет: «Благодетельная Европа научила нас внешним художествам и наукам, а внутреннюю доброту отнимает, и колеблет православную веру; деньги к себе притягивает».

Подобное неодобрение старцем погони за европейскими обычаями и презрения обществом добрых нравов прежней Св. Руси, можно не раз встретить в письмах о. Макария.

Что касается до Алексея Степановича Хомякова, который неизвестно бывал ли в Оптиной Пустыни и во всяком случае не может считаться послушником Оптинских старцев, о нем, или о его мировоззрении не встречается никаких отзывов в старческих письмах.

Славянофилы относились отрицательно к византизму. Для Оптиной же Пустыни святые византийские служили базой и основой ея веры и идеологии. Киреевский, который был совершенно единомысленен со старцами и был одного духа с ними, принимал личное и деятельное участие в издательстве святоотеческой литературы, не может быть назван «славянофилом». Это доказывает незнание истории Оптиной Пустыни и ея значения.

Письма старца Макария вышли в двух книгах: 1) Собрание писем блаженныя памяти опт. старца иеросхимонаха Макария к монашествующим лицам. И приложение: Две статьи сост. старцем на основании Слова Божия и писаний св. отцов и его же выписки о смирении. Изд. Коз. Введ. Опт. Пуст. Москва 1862. 343 стр., и 2) Собрание писем блаж. памяти опт. старца иеросхимонаха Макария к мирским особам. Изд. Коз. Введ. Опт. Пуст. Москва 1862. 700 стр.

Мы ниже предлагаем читателю семь первых писем из последняго собрания, разобранных И. М. Концевичем незадолго до смерти.

Введение


«Будучи любознателен, будь и трудолюбив, ибо голое знание надымает человека» (Марк Подвижник).

В основу всякаго созидания надо класть правильное основание: от этого зависит доброкачественность и прочность творимаго.

Будь это постройка дома в мире материальном, или в сфере умственной приобретение знаний, творчество, или в духовной жизни внутреннее делание, одним словом, во всем, где происходит созидание, все зависит от основания, от фундамента, на котором оно строится. Дом может быть выстроен на камне или на песке; в последнем случае падение его бывает великое, как говорит нам Евангелие.

Мы имеем намерение изучать творения святых отцов, а в ближайшее время письма старца Макария, органически связанныя с этими творениями. Что же мы должны положить в основание нашего этого изучения?

Прежде всего мы должны дать себе ясный отчет в том, что такое представляют собою творения святых отцов. Кроме каноническаго и литургическаго богатства, в них заключен благодатный многовековой психологический опыт православных подвижников. На протяжении веков восточные аскеты при содействии благодати Святаго Духа в совершенстве изучили душу человека, законы ея жизни и путь к духовному ея восхождению. В их творениях разработан и указан правильный и единственный путь к высшему совершенству святости и Боговедению на все времена и для всех народов.

В этих творениях дивное единомыслие и все органически вытекает одно из другого. Святые отцы в благодати Святаго Духа говорили только истину, а потому авторитет их для нас должен быть абсолютным. Теперь разберем с каким настроением мы должны подойти к этому делу.

Господь говорит: «Блажени алчущии и жаждущии правды, яко тии насытятся» (Мф. 5,6). Здесь открывается нам закон познания высших духовных истин: целью познания должна быть истина ради самой истины, ради правды Божией в ней заключенной, ради желания ея и любви к ней; и тогда и только тогда, она будет открываться нам.

Но может быть и иной подход, когда истина уже не является целью самой по себе, но средством для иных целей.

В этом случае может быть много различных побуждений: и честолюбное стремление достигнуть успеха в жизни, и простое тщеславие — блеснуть богатством своих познаний; может быть и простое любопытство — нахватать побольше всяких сведении. Может быть много еще и иных побуждений.

Во всех этих случаях знание остается поверхностным, внешним; оно не проникает вглубь души и не приносит плода подобно приточному зерну, упавшему на каменистую почву, и может причинить только вред. Истинное познание правды Божией — Евангельских заповедей непременно влечет и к исполнению, а голое знание надымает человека» (Марк Подвижник, 4,7).

От такого поверхностнаго восприятия истины не спасает человека никакое его положение: он может быть и ученейшим богословом, и ректором духовной академии, и высоким иерархом в Церкви, и подвижником в монастыре, и так далее, не говоря уже о тех, кто живет всецело мирской жизнью.

Принимая это во внимание, мы не будем удивляться тому, что и богословы и иерархи впадали в ереси и учиняли расколы и смуты в Церкви, а прославленные подвижники впадали в прелесть (прельщение) и гибли.

Все это происходит от того, что «строители отвергают камень, который должен лечь во главу угла». Камень же Христос и заповеди Его! Пренебрежение заповедей Божиих ведет к остращенности; всякая же страсть, как дым, застилает умственный взор, и он не может уже постигать истину.

Самый разительный пример этого дает нам Евангелие в лице Иуды-предателя: даже исключительная близость к Спасителю, его апостольское звание не спасло его от гибели. Иуде, как и другим апостолам была дана власть творить чудеса, изгонять бесов; он был свидетелем безчисленных чудес и дивных деяний Самаго Господа; как апостол Иуда знал сокровенный смысл притчей и учения Христова, ему были открываемы тайны Царствия Божия. И, несмотря на все это, страсть сребролюбия осталась неисцельной; мало того, она возросла до таких чудовищных размеров, что даже подвигла Иуду на предательство своего Учителя.

Письма старца Макария


Первыя сорок писем относятся к одному лицу и охватывают собою период почти в 11 лет: с мая 1840–го года по январь 1851–го.

Это лицо молодой богатый помещик. Он служит чиновником, но не по нужде, а ради принесения пользы ближним. Он читает духовныя книги, стремится достигнуть безстрастия, но оно ему не дается: постоянныя «поползновения». Он унывает: «Увы мне! «Раб лукавый и ленивый есмь, и потому добыча ада и смерти»; «погибшее овча аз есмь».

В душе его смущение и борьба: он никак не может решить, какой избрать путь в жизни: идти ли в монастырь, или оставаться в миру. Затем заметен в переписке некоторый пробел, может быть, по интимности содержания писем получатель не решился предать их гласности, но возможно, что писем и вовсе не было вследствие личных встреч со старцем.

После этого уже иной период жизни: он женат. Умирает сын–первенец; следуют и другия скорби, и в духовной жизни затруднения и борьба.

По поводу всего этого духовный сын старца обращается к последнему за советом и утешением. Прозорливый старец видит его устроение, и дает совет, точно соответствующей нужде; но не от себя, не от своего мудрования, но от святых отцов, которых он знает в совершенстве. Прозорливость свою старец Макарий так искусно прикрывает, что очень легко ея и вовсе не заметить.

Семь писем Старца Макария к мирянину


Письмо 1

Приносимая Вами малая жертва — лампада, да будет благоприятна пред Богом.

Она только символ Вашего усердия, а не Ваших благих дел, о коих надобно иметь старание, дабы исправить сердце свое по заповедям Божиим, просите же на cиe Его помощи, потому что без Него не можем творить ничесоже (Иоан. XV, 5). Но диавол яко лев рыкающий кого поглотити» (1 Петр. V, 8) сопротивляется благому нашему произволению, ведет с нами брань и привлекает к страстям.

Когда же не успеет сего, то вводит во мнение о своих добродетелях — десными и шуими ратует воина Христова.

Несомненное оружие против него смирение. О нем всемерно должно иметь попечение, как при исправлениях, так и при наших немощах душевных.

Осуждение признак гордыни, также и гнев.

Желающие себя исправить, но побеждающиеся страстями, промыслительно искус сей приемлют, чтобы смиряли себя хотя бы невольно, и этим привлекли к себе Божию благодать.

Имейте и вы всегдашнее смирение, то и гнев вами не пообладает; побеждаясь же оным, не смушайтесь, но кайтесь и смиряйтесь, и с помощью Божией оный от вас отыдет.

Письмо 2

Предлагаю вам малое разсуждение не от моего скуднаго разума, но уповая на Бога разумов и Господа, дающаго слово и безсловесным к пользе людей Своих; от слова Его и от писаний Боговдохновенных отцев, кои после деятельной жизни, оставили нам в руководство свое учение».

Вера есть основание всех благ, и без веры невозможно угодити Господу (Евр. I, 6), она же и дар Божий (Марк. 15,16; Матф. 28, 1920).

Св. Ап. Иаков учит: «Кая польза, братие моя, аще веру кто глаголет имети, дел же не имать; еда может вера спасти его? Вера аще дел не имать мертва есть о себе… и якоже бо тело без духа мертво есть, тако и вера без дел мертва есть (Иак. 2, 14,1719, 21, 22, 24, 26).

К нашему спасению нужна не одна вера, но и дела. Слова Ап. Павла: «От дел закона не оправдится всяка плоть» (Рим. III, 20) относятся к ветхозаветным обрядовым делам, а не к новоблагодатным заповедям.

Мудрование же, что оправдание обретается одною верою, без дел, есть лютеранское, неправославное. Но кто на дела свои надеется даже при вере — заблуждается.

По крещении непременно нужно делание заповедей Божиих, коими сохраняется данная в крещении благодать и по мере успеяния в них умножается.

Преступая же заповеди, покаянием опять приобретаем благодать. И все это действуется чрез веру, а без веры и к делам покаяния не приступили бы. Везде вера и дела.

Но нельзя думать делами своими заслужить спасение: его доставляют нам заслуги Спасителя.

Должно делать, но не полагать на дела надежду. Полагать же на дела надежду — признак самонадеяния. Егда не подает нам Господь силы к исполнению добродетелей, но паче попускает на нас укрепиться страстям, чтобы мы познали свою немощь и смирились пред Богом, помня заповедь Божию: «Аще и сотворите вся повеленная вам, глаголите, яко раби неключимы есмы, еже должны бехом сотворити, сотворихом» (Лук. XVII, 10). Прочтите в Добротолюбии и у Марка Подвижника о мнящихся от дел оправдиться (4,17,1124).

Зная, что для спасения необходимы дела, и стремясь исполнять их, не находите в себе силы и побеждаясь страстями — смущаетесь и недоумеваете, что делать? Конечно, возложение надежды на Бога и на молитвы угождающих Ему много может помогать в деле нашего спасения, но смущение при поползновениях происходит от духовной гордости. Злые духи сопротивляются нашему спасению: супостат наш диавол яко лев рыкая, ходит, иский кого поглотити (1 Петр. V, 8).

«Будучи любознателен, будь и трудолюбив, ибо голое знание надмевает человека» (Марк. Подв. 4, 7).

«Несть наша брань к крови и плоти, но к началом и ко властем и к миродержителем тьмы века сего, к духовом злобы поднебесныя» (Ефес. 6, 12).

С такими то борцами боровшись, надобно на них оружие крепкое иметь, а оно есть смирение, которому они не могут противиться. А без онаго сражаясь с ними самонадеянно и гордо, всегда бываем побеждаемы. Для того Господь и попускаете нам падать, чтобы смирились (См. 58 слово Исаака Сирина; а также Добр. 4–ое, 7 и 46 слова Иоанна Карпафийскаго). «Сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит» (Пс. 50,19) и «Близ Господь сокрушенным сердцем и смиренные духом спасет» (Пс. 33,19).

Письмо 3

Отсечение своей воли и непоставление своего разума (не полагаться на свой разум) есть первое средство к стяжанию смирения, а от онаго разсуждения раждается смирение. Но вы, только разсуждая об этом, возмущаетесь умом и сердцем, корень же сего есть самолюбие и гордость.

Вы до сих пор на своем мнении и разуме и своею волею основывали свое исправление и спасение; от того и силы ваши в противоборстве изнемогают, что по причине онаго самомнения имеет враг свободный и сильный к вам приступ. Что делается не разсуждая с повиновением, исполняется весьма легко и спокойно с пользою. (Как враг не терпит того, кто находится в покорении отеческом и какия совершает козни см. Добр. 4, Феодор. Эдесский, гл. 44).

Вы пишете: «Надобно меньше разсуждать, а стараться, чтобы мысли были заняты молитвою». Но вся ваша беда в том, что все это зная, не исполняете и при том еще чувствуете, что совершенно будете безответны на Страшном Суде. Если это последнее сильно на вас действует и смущает, то это козни вражии и плод гордости.

Вы, сознавая себя грешным, не должны отчаяваться, а больше смиряться и дивиться человеколюбию Божию, терпящему вас и ожидающему вашего обращения и покаяния. (См. И. Злат. О покаянии).

«Покаяние есть пластырь прегрешений, потребление беззаконий, отъятие слез, дерзновение к Богу, оружие на диавола, меч, главу его отсекающий, спасения надежда, отчаяния истребление. Оно человеку отверзает небо, оно в рай вводит, оно диавола одолевает.

Грешен ли ты? не отчаявайся… Оружие ваше против диавола неотчаяние ваше… Ежели во всяк день  согрешаешь, во всяк день  и каяться должен. Обветшал ли ты сегодня от греха? Обнови себя покаянием … Всю жизнь провел я во грехах, аще покаюся, буду ли спасен? Конечно, будешь!

Потому что с покаянием милость Божия сопряжена, а человеколюбие Божие безмерно, и благость Его изрещи неможно, ибо твоя злоба имеет меру, твой грех, каков бы ни был, есть грех человеческий, а милосердие Божие есть неизреченное; то и надейся, что оно одолеет злость твою; вообрази себе искру в море впадшую, может ли она устоять или являться? Сколь мала есть искра против моря, столь мал есть грех противу человеколюбия Божия. Паче же и не столький, но зело меньший поелику море хотя и велико есть, однако меру свою имеет, Божие же человеколюбие безпредельно». (См. также Добротолюбие, т. III, Петра Дамаскина.) «Вы просите научить вас стяжать дар молитвы. Это похоже на то, как бы у нищаго кто просил богатства. Я сознаю себя в сем отношении в весьма нищенском положении. Как же могу научить тому, чего сам не имею?» Но предлагаю о сем учение Св. Отцов.

Молиться мы должны по долгу нашему, по заповеди Божией и апостольской и учению Св. Отцов о всем; как то: о сохранении нас, о спасении нашем, о прощении грехов, о ближних наших и о прочем многом, но с великим смирением, и не искать в себе дара. Оный Сам Господь дарует, но достойным того, как пишет св. Исаак Сир., Слово 2:

«Яже Божия, само от себя приходит тебе неощущающу, но аще место будет чисто, а не скверно. Аще ли же зеница очесе души твоея чиста несть, да не посмееши воззрети на округ солнца, да не лишишися и самыя тоя зари, яже есть простая вера и смирение, и исповедание сердечное и малая дела, яже по силе твоей, и отвержен будеши во едино место мысленных, еже есть тма кромешная, внешняя от Бога, образ носящая ада, якоже он,  обезстудствовавыйся внити на брак в скверных ризах».

Макария В. (Сл. 1, №9) «Глава всякия добродетели и верх исправляемых дел есть непрестанное в молитве пребывание, чрез что и прочия добродетели испрошением у Бога ежедневно получати можем. Но если смиренномудрием, простодушием и благостью украшени не будем, образ молитвы ничтоже нас воспользует». И учит как должно надо пребывать в молитве: начать с того же, «во-первых, веровати Господу твердо, и предати всего себя глаголам заповедей Его, и отречься мира во всем, дабы ни в чем же из видимых вещей обращался ум и выну пребывати непоколебимо в молитвах, и не отчаяваться в ожидании Господня призрения и помощи на всякое время, предложение ума своего всегда в Нем имея (Сл. 1,13).

«Если же кто насилует себя в молитве, пока не получит дарования некоего от Бога; а к смиренномудрию, к любви, к кротости и к прочим добродетелям тем же образом насилия себе не творит, и леностью одержим есть, таковому хотя иногда по прошению его и дается благодать Божия: благ бо есть и милостив Бог, и просящим Его дает по их прошениям; но т. к. не приуготовил себе и не приобрел навыка к реченным добродетелям, то или погубляет благодать, или приемлет, и снова падает, или ничтоже преуспевает, впадая в высокоумие. Селение бо и покой Духа Святаго смиренномудрие есть, любовь и кротость и прочия заповеди Господни (Сл. 1,14).

«Если со смиренномудрием и любовию, простодушием же и благостью соединена не будет в нас молитва, то это не молитва, но только маска молитвы есть, ни единыя же пользы принести нам могущая» (Сл. 3, 5). Видите, какое должно быть приуготовление к молитве и ея прохождение и достижение ея дара. Разсмотрите же себя, на той ли степени вы стоите, и вашей ли меры достигнуть высоты такой добродетели, которой и удалившиеся из мира и все отвергшие не многие достигли.

Исаак Сирин говорит: «Якоже едва от тем человек един обретается исполнивый заповеди и законная мало недостаточне и достиг в чистоту души; тако един от тысящи обретается сподоблься достигнути со многим охранением в чистую молитву, и расторгнути предел сей и получити оно таинство. Зане же мнози и чистыя молитвы никако сподобившася, но мали к таинству же оному еже по оней и на об он пол достигнувый, едва обретается в роде и роде благодатию Божиею (Сл. 16) (Перевод: Как из многих тысяч едва находится один, исполнивший заповеди и все законное с малым недостатком и достигший душевной чистоты: так из тысячи разве один найдется при великой осторожности, сподобившийся достигнуть чистой молитвы, расторгнуть этот предел и приять оное таинство; потому что чистой молитвы никак не могли сподобиться многие: сподобились же весьма редкие; а достигшие того таинства, которое уже за сею молитвою, едва по благодати Божией, находятся и из рода в род (Стр. 69. Москва 1893 г. Серг. Посад). А о прежде времени желающих достигнуть в какое-либо дарование Св. Иоанн Лествичник пишет:

«Загляни в помышление неискусных послушников и обрящешь там мысль заблужденную: обрящешь в ней желание крайняго безмолвия, жесточайшаго пощения, неразвлекаемой от разных помыслов молитвы, совершеннаго славы суетныя отвержения, незабвенныя смертныя памяти, безпрестаннаго о грехах сокрушения, наикротчайшаго безгневия, глубокаго молчания и превосходнейшаго целомудрия. Они, при вступлении в иноческий подвиг, сих добродетелей, по особенному Божию промыслу не достигнув, напоследок в намерении своем обманувшись вовсе от него отпадают. Ибо враг внушает искать их прежде времени с тем, да по довольном в них обращении в настоящую пору оных не получат» (4 Степень).

Прочтите еще в Добротолюбии 1, Григ. Синаит 8 гл., с половины «простых убо»…. и «Те, о прелести», увидите, что память Божия или молитва умная выше всех деланий есть и какое бывает наказание дерзающим самочинно проходить ее.

Все это написал Вам не отводя вас от молитвы, но предлагая, как опасно искать дара ея прежде времени и самочинно, и выше своей меры. Видите какая бывает прелесть от сего, ибо:

«Чем кто о большем даре прилежит, тем большим усилием нападение чинит лукавый, почему и нужно пещись о плодах любви, смиренномудрия и прочих» (Макарий Великий, Слово 3, 2), а как думаю, вы сознаетесь в неимении еще смирения, то и опасно высоких искать.

Молитесь просто в определенное время количеством со смирением, от чего раждается и качество, понуждая себя к молитве, о чем пишет Св. Зосима: «Еже бо с нуждею молитися от произволения есть, а еже с покоем с от благодати есть» (Восторгнутые Класы. Беседы Св. Зосимы, стр. 166, 1848).

Св. Петр Дамаскин (Добр. 111, 2 книга, сл. 24): «даяй молитву молящемуся, сиречь молящемуся добре телесною молитвою, дает Бог умную молитву…»

Разсеянностью в молитве не надо смущаться, но смирять себя и окаевать, что может нас успокаивать, в чем Св. Иоанн Лествичник укрепляет, поучая: «Старайся всегда бродящия твои мысли собрать воедино. Бог не взыскивает того, чтобы ты во время молитвы совсем никаких не мог иметь других мыслей; не отчаявайся, будучи мыслями расхищаем, но благодушествуй, созывая всегда бродящие свои помыслы: никогда бо не быти расхищаему мыслями, единому ангелу свойственно» (Ст. 4).

Можно молиться и не в определенное время, а и всегда, но только, принимая меч сей против врагов, надо остерегаться, чтобы не обратить оный против себя, «не у пришедшу времени».

Хотя многие отцы пишут о молитве и действиях ея, но к тем, кто пришли в меру cегo, и по чину оную проходили; но между тем смотрите, какия делали и предосторожности, зная многое множество подсад вражиих, являемых в виде истины и прельщавших тех, кои дерзновенно приступают к сему священному, умному деланию, желающим и ищущим в себе дарование. Исаак Сир. говорит:

«Посему умоляю тебя, святый, да не входит тебе и на помысел это, но больше всего приобрети терпение для всего, что ни бывает с тобою, и в великом смирении и сокрушении сердца о том, что в нас и о помыслах наших, будем просить отпущения грехов своих и душевнаго смирения. «Одним из святых написано: «Кто не почитает себя грешником, того молитва не приемлется Господом». Если же скажешь, что некоторые отцы писали о том, что такое душевная чистота, что такое здравие, что такое безстраспе, то писали не с тем, чтобы нам с ожиданием домогаться этого прежде времени; ибо написано, что «не приидет царствие Божие с соблюдением» (Лук. 17, 20) ожидания. И в ком оказалось такое намерение, те приобрели себе гордость и падение; а мы область сердца приведем в устройство делами покаяния и житаем благоугодным Богу; Господне же приидет само собою, если место в сердце будет чисто и неосквернено. Чего же ищем с соблюдением, разумею Божии высокия дарования, то не одобряется Церковью Божией; и приемшие это приобретали себе гордость и падение, и то не признак того, что человек любит Бога, но душевная болезнь» (Исаак Сирин, Сл. 55, стр. 258, рус. изд.).

Кто прежде совершеннаго обучения в первой части — а именно, полнаго очищения сердца от страстей внешними подвигами и исполнением заповедей Божиих, стремится перейти ко второй части, т. е. уже умозрительной, ищет высоких духовных дарований, того постигает гнев Божии за то, что не умертвил прежде уды свои «яже на земли» (Кол. 3,5) терпеливым упражнением в делании крестнаго поношения, но дерзнул в уме своем возмечтать о славе крестной.

Другими словами, сначала Голгофа подвига, а потом уже слава Воскресения: утешение в молитве и высокие дарования.

И еще: «Всякаго человека, который прежде совершеннаго обучения в первой части, переходит к сей второй, привлекаемый ея сладостью, не говорю уже своею леностью, постигает гнев за то, что не умертвил прежде уды свои «яже на земли» (Кол. III, 5), т.е. не уврачевал немощи помыслов терпеливым упражнением в делании крестнаго поношения, но дерзнул в уме своем возмечтать о славе крестной» (Сл. 2, стр. 20, рус. пер.). Первая часть есть: «деяние, исполняемое действом яростной части души в претерпении скорбей плотских, очищающее страдательную часть души силою ревности; а вторую — видение, совершаемое тонким деланием ума и божественным приснопоучением и пребыванием в молитве и прочими».

Таково учение отцов, которых молитвами да поможет Вам Господь идти путем истинным, смиренным, непрелестным и получить спасение души.

Письмо 4

Упоминая о причащении св. Таин, говорите:

«Но если на мое окаянство назрит Господь, то едва ли и когда нибудь буду я допущен к причащению от источника безсмертия. Увы мне! раб лукавый и ленивый есмь, и потому добыча ада и смерти!»

Ответ:

Считать себя достойным — признак недостоинства. Василий Великий, Иоанн Златоусг говорят: «Вем, Господи, яко недостойне причащаюся»… «Несмь достоин, Господи, да внидеши под кров души моея»…

Письмо 5

«Однако не подобает нам отчаяваться (не сущим яко же быти подобает). Это зло, потому что ты этим согрешил, человек. Что же ты Бога прогневляешь, и от своего неразумия немощным вменявши Его. Разве не может спасти твою душу, сотворивший толикий мир ради тебя. Если же говоришь, что и это послужит мне к осуждению, как Его снисхождение, то покайся и приимет покаяние твое, якоже блуднаго и блудницы. Если же и этого не можеши, но по навыкновению согрешаеши, хотя бы этого и не хотел, то имей смирение, яко же мытарь, и довлеет и этого для спасения. Ибо непокаянне согрешающий и не отчаявающийся вынужден считать себя хуже всей твари и не дерзает осудити или укорити кого–либо, но больше дивится человеколюбию Божию, и благодарным к Благодетелю пребывает и иная многая благая имети может. Если и диаволу в согрешении повинуется, но ради страха Божия преслушает врага, понуждающаго его к отчаянию и от сего часть Божия есть». (1 Добр. Петр Дамаскин), и еще о том: «о еже яко велие благо есть истинное покаяние: если кто захочет, опять полагает начало покаянием. Пал ли, говорит, возстани; если снова пал, снова возстань, отнюдь не отчаявайся о своем спасении, если что–либо и будет. Не предавай себя волею врагу и довлеет тебе терпение cиé с самоукорением во спасение».

«Ты же отнюдь не отчаявайся, не ведая Божией помощи, может бо, что захочет сотворити, но уповай на Него и одно из сих сотворит тебе: или некиими искушениями, или другим образом, ими же Он весть, устроит твое исправление, или приимет твое терпение и смирение вместо делания, или иным образом, его же не веси, по упованию соделает человеколюбиво, чтобы спасти бездерзновенную твою душу; но только не оставляй Врача, т. к. за оставление люто потерпишь двойную смерть за неведение сокровеннаго Божьяго намерения».

Кажется, cиé должно вас возставить от рва отчаяния. Я напомнил Вам, что смущение Ваше происходит от духовной гордости. Св. Дорофей говорит: «Если страсть и досаждает нам, мы этим не должны смущаться, потому что это смущение происходит от безумия и превозношения, а также от неведения (незнания) своего устроения и от уклонения от труда, как сказали отцы» (Авва Дорофей).

Желаю вам умудряться в духовных бранях, познавать козни вражия, и более всего смиряться. Смирение есть сильнейшее оружие против врага и его стрел.

Да укрепит вас Господь на брани сей, и да увенчает в день  он, а теперь не ищите в себе воздаяний: смиренный не видит себя того достойным, а пред Богом велик.

Святые имели себя хуже всей твари в своих помыслах, а Бог их прославил.

Письмо 6

«Слава Богу, даровавшаго Вам с жизнью и возможность пользоваться благами оной. Чувствуя неисповедимую благость к щедротам Его, должны стараться, исполнением святых Его заповедей, стяжать любовь Его по слову святых уст Его: «Любяй Мя, заповеди Моя соблюдаете» (Иоан. XIV, 23).

Вы жалуетесь на недосуги, на волны житейскаго моря, и на невозможность, как бы следовало, заняться своею душею. Но в житейских волнах при общении с людьми дается нам средство к занятию своею душею, т. е. исполнению заповедей Божиих. Как же мы их исполним, не имея с людьми общения?

Вы еще не такой меры, чтобы могли вести жизнь совершенно отшельническую и уединенную и бороться с одними бесами или наслаждаться умозрением сокровенных таинств, об этом вы уже читали в 55–ом и 2–ом словах Исаака Сирина, а Иоанн Лествичник даже след безмолвия не позволяет видеть имеющему о себе мнение.

За исполнение заповедей Божиих должно много потерпеть от миpa, плоти и диавола, ибо «хотящии благочестно жити, гоними будут» (2 Тим. III, 12), говорит Апостол Павел, и «хотящий быти друг миpa, враг Божий бывает» (Иоан., IV, 4). «Мудрование плотское вражда на Бога есть» (Рим. VIII, 7). «Диавол же, яко лев рыкая, ходит, иский кого поглотити» (1 Петр. V, 8). Вот препятствия нам от сих 3–х врагов, к исполнению заповедей Божиих. Враги эти — мир, т. е. страсти, плоть наша и диавол.

Они и в монастыре противятся нам, но в монастыре меньше соблазнов, и в малолюдстве удобнее исполнить заповеди Божии (см. Авву Дорофея об отвержении миpa).

Но вы еще не находите себя в силах оставить житейския вещи. Что же вам делать? — Подражать св. Петру, утопавшему в волнах: Господи, спаси мя, погибаю (Me. XIV, 31) и св. Давиду вопиющему: скажи мне, Господи, путь, в оньже пойду (Пс. 142, 8) и путь неправды отстави от мене (Пс. 118, 29).

Причина всех ваших поползновений гордость: отрасли ея — превозношение, о себе мнение, зазрение людей и осуждение их. Как бы мы ни старались делать добродетели, но при сих действиях они мрачны и не приносят пользу, потому что они–то и суть преступление и сопротивление воле Божией.

Учение Господа и самая жизнь есть кротость и смирение; чему и заповедал нам поучаться от Него. Всех наших зол причина гордость, а всех благ ходатай смирение!

Если даже при исполнении благих дел должны мы иметь сердце сокрушенно и смиренно и дух сокрушен, коих Бог не уничижит (Пс. 50,19), кольми же паче в нищете нашего устроения должны повергать себя в бездну смирения.

Читайте отеческия книги, но более деятельныя, потому что при вашем устроении умозрительныя могут принести больше вреда, чем пользы. А из деятельных вы будете познавать свою немощь и смирять свое сердце, и тогда Бог призрит на вас и пошлет Свою помощь к исполнению Его воли.

А то хоть весь разум Писания будете иметь, но с самомнением никакой пользы не обрящете. Ибо враг умеет строить подсады и прельщать таковых мнимым утешением, как он является и во образе Ангела светла (2 Кор. 11,14), так и в мысленных и душевных деланиях производит свои действия, от которых да избавит Вас Господь (I Тим. 2, 4).

Господь печется о тварях Своих и промышляет по премудрому Своему промыслу и предведению, кого наказует, и кого награждает. Судьбы Его нам непостижимы.

Письмо 7

Вы пишете, что при чтении духовных книг вы приходите в уныние, чрез то, что понуждая себя на пост, бдение, молитву, думаете, что делаете это, сами не зная для чего, а надо делать это из любви к Богу, а этой любви в себе не ощущаете. Когда мысль сия отходит, и занимает другая, и страсти одна другой передают ваше бедное сердце, и просите моего совета.

Ответ: Чтение отеческих книг очень нужно и полезно к познанию воли Божией, ибо отцы исполнили Слово Божие, переданное нам в Писаний и прошли его деятельной жизнью и оставили пример в своих учениях. Если вы читаете только слово Божие, не читая отцов, то, не зная образа жизни и борьбы, думаете, что можете его исполнить и не смиряетесь.

А читая отцов, вы стремитесь исполнить написанное, но не достигая их меры, познаете свою немощь и смиряетесь и получаете милость Божию, которая особенно на смиренных простирается.

В Отечнике написано:

«Брат вопроси старца, глаголя: что сотворю, яко чту писания отец и не творю? Отвеща старец: Чтя словеса отеческия и не творя, смиряется и получает милость Божию, а не чтя не смиряется и не получает милости Божией».

Посему не малая польза читать деятельныя их поучения.

Исполняемыя вами телесныя делания, «сами не зная для чего» — неверно, а совершаете это из любви к Богу, но несовершенной, но как зародыий малый в сердце имея, от веры происходящей.

Читая слово Божие и примеры жизни отцов, победивших страсти и достигших любви Божией, веруем сему и понуждаемся исполнять прежде деяния телесныя и показать делом любовь к ближнему.

Когда совершаем это правильно, со смирением, то переходим к видению, получаем душевное утешение и любовь Божия (к Богу) показывается нам явственней.

Глава 8. И. В. Киреевский (1806–1856)


Ивану Васильевичу Киреевскому одновременно со старцем Макарием принадлежит инициатива великаго предприятия — издания Святоотеческих писаний Благодаря этому начинанию, и смогло произойти снабжение этими книгами академии, семинарии, правящих епископов, ректоров и инспекторов и чтение этой доселе недоступной аскетической литературы могло стать доступным монашествующим и всем духовнонастроенным русским людям. Истина Православия возсияла, утвердилась и укрепилась в противовес западным книгам ложнаго направления. Явление миру этих рукописей — событие не поддающееся оценке простыми словами. Другая заслуга Киреевскаго, как признано в истории русской философии это положенное им начало независимой мысли в русской философии и, как утверждает проф. Н. О. Лосский, Киреевский и Хомяков «хотя не выработали системы в философии, но они установили духовное философское движение, которое составляет самое оригинальное и ценное достижение в русской мысли» (Н. О. Лосский. Лондон, 1952 г., стр. 13 (по английски).

Основное положение философии Киреевскаго было следующее: «Учение о Святой Троице не потому только привлекает ум, что является ему, как высшее средоточие всех святых истин, нам откровением сообщенных, но и потому еще, что, занимаясь сочинением о философии, я дошел до того убеждения, что направление философии зависит в первом начале своем от того понятия, которое мы имеем о Пресвятой Троице» (Пол. собр. соч. И. В. Киреевскаго, том И, стр. 100, Москва 1861).

Иван Васильевич Киреевский был сыном прекрасных русских людей. Его отец, Василий Иванович, секунд–майор гвардии, был крупным помещиком, владельцем села Долбино, в 40 верстах от Оптиной Пустыни. Он отличался необыкновенной добротой. То была истинная, горячая любовь к людям, готовая всегда делите чужое горе, помогать чужой нужде. Всю свою недолгую жизнь В. И. положил на дела милосердия. В 1812 г. он приехал в Орел, близ котораго у него была деревня, и оба свои дома — городской и деревенский, отдал под больницы для раненых, приютив, кроме того, многия семейства, бежавшия от неприятеля со Смоленской дороги. Он сам ходил за больными, заразился тифом и умер в Орле 1–го ноября 1812 г. в день  безсребренников Косьмы и Дамиана, исполнив до конца заповедь Христову.

При всей своей добродетели В. И. был большой оригинал: он был англофил, занимался химией и медициной, сочинения Вольтера он покупал и сжигал. Любил читать лежа на полу и мало заботился о своей внешности. Когда они жили в Москве из за родов его молоденькой жены, он целыми днями пропадал в книжных лавках, оставляя по разсеянности жену без денег, не знавшую как накормите многочисленную дворню.

Своих крепостных крестьян он наказывал не иначе, как ставил их на поклоны. То же он делал по отношению городских чиновников, когда исправлял должность судьи по выборам. «Нерадение в должности — вина перед Богом», говорил он.

Его жена, Авдотья Петровна, рожденная Юшкова, была родовитой дворянкой, культурной и образованной. Если он представлял тип моральный, то она — тип эстетический. Одаренная литературным дарованием, она писала, переводила. Любила цветы, поэзию, живопись и сама рисовала. Она помогала Жуковскому в переводах. С ним ее соединяло родство: она была дочерью его старшей сводной сестры — крестной его матери и отчасти его воспитательницы и была подругой детства Жуковскаго. Овдовев и выйдя за Елагина, она создала в своем московском доме знаменитый салон, где объединялись для обмена мыслей все выдающаяся и замечательныя лица. Это продолжалось многия десятки лет, вплоть до ея смерти.

После смерти Василия Ивановича Киреевскаго, Жуковский прожил более года у своей племянницы. Его личность оставила глубокий след в душе осиротевшаго отрока — Вани. Близость между ними сохранилась на всю жизнь.

Отчим — Елагин, дал прекрасное образование своим пасынкам. Они основательно изучили математику, языки — французский и немецкий и перечитали множество книг по словесности, истории, философии из библиотеки, собранной их отцом. В 1822 г. вся семья для окончания их учения переехала в Москву, где профессора университета давали им частные уроки. Кроме того, Иван слушал публичныя лекции по природоведению, читанныя М. Г. Павловым, последователем Шеллинга. Товарищем его по учению был А. И. Кошелев. В это время братья Киреевские выучились английскому языку и древним языкам. Но знание таковых было не столь велико, так что Иван Васильевич доучивался впоследствии, когда начались в Оптиной Пустыни переводы св. Отцов, в чем он принимал деятельное участие. Вскоре Киреевский сдал государственный экзамен, как тогда говорилось, «при комитете» и поступил на службу в Архив Иностранной Коллегии.

Первое литературное выступление Киреевскаго началось с статьи о Пушкине в «Московском Вестнике» в 1828 г. под заглавием «Нечто о характере поэзии Пушкина». Статья его была едва ли не первою в России попыткою критики серьезной и строго художественной, вызвавшей одобрение Жуковскаго. В следующем 1829 г. он напечатал в альманахе Максимовича «Денница» «Обозрение Русской Словесности за 1829 год».

В том же году, сделав предложение Н. П. Арбениной и получив отказ, он заболел и поехал доучиваться заграницу, где слушал лекции в Берлине и Мюнхене по богословию, философии и истории. В числе профессоров были Гегель и Шеллинг, с которыми он лично познакомился. Вернувшись через год на родину, он издает журнал «Европеец». Вышло два номера. Журнал был самый благонамеренный, но был заподозрен правительством в скрытой революционной пропаганде. Жуковский едва спас И. В. от административной высылки. С тех пор на Киреевскаго легла черная тень подозрения в неблагонадежности, которая в течение всей его жизни не дала ему возможности проявлять свои таланты и силы. В 1834 г. он женится, наконец, на любимой им девушке.

После женитьбы Киреевский в течение 12 лет своей жизни в Долбине ограничил свою общественную деятельность исполнением обязанности почетнаго смотрителя Белевскаго народнаго училища, добросовестно относясь к этому делу. Эта жизнь в деревенской тиши казалась одному недоброжелательному «биографу» каким то сном и бездействием. Но эти годы для него не были потерянными, они прошли в духовном и умственном самоуглублеши. Если в юные годы он верил в европейский прогресс и был западником (журнал «Европеец»), то теперь его мировоззрение круто изменилось. Иван Васильевич стал самим собой, тем «Киреевским», образ котораго запечатлен в истории нашей духовной культуры. Годы, проведенные в чтении научных книг расширили его познания. В сороковых годах он делает попытку вновь выступить на арену общественной деятельности, но опять неудачно. Он ищет кафедры при Московском Университете и получает отказ.

Желание высказать вполне созревшия и глубоко продуманныя в деревенской тиши философския убеждения в нем было, однако, настолько настойчиво, что он решается взяться за редактирование журнала «Москвитянин», издаваемаго Погодиным (1844 г.). Цензура и тяжелый характер издателя, впрочем, заставляют И. В. К. отказаться от этого дела после трех первых книжек журнала.

Здесь надо сказать несколько слов по поводу тех воздействий, которыя способствовали и помогли окончательному образованно мировоззрения Ивана Васильевича. С одной стороны то был брат его Петр Васильевич, с которым его соединяла самая тесная дружба, а с другой–его жена Наталья Петровна.

Петр Васильевич был борцом за сохранение черт русскости в русских людях. В этом был весь смысл его существования — личной жизни у него не было. Он был собирателем древних духовных стихов и народных песен. Поэт Языков называл его: «Великий печальник древней Руси» и «Своенародности подвижник просвещенный».

«Полнота национальной жизни может быть только там», говорит Петр Киреевский, «где уважено предание и где простор преданию, следовательно и простор жизни»… Всякое «подражание уже средоточит безжизненность. Что живо, то самобытно. Чем полнее существо человека, тем лицо его выразительнее, не похоже на других. То, что называется общечеловеческой физиономией, значит не что иное, как одно лицо со всеми, т. е. физиономия пошлая». Из этого видно, как глубоко сознавал П. В. К. важность сохранения русскими людьми своего своеобразия, своих отличительных черт, чтобы не быть «на одно лицо со всеми» и не утратите своего национальнаго характера. Он глубоко сознавал, какая тяжелая травма была нанесена полтора века перед этим всему русскому народу в внезапной и насильственной европеизация всего его быта.

Мысли Петра Васильевича не прошли даром для его старшаго брата. Что касается религиознаго отношения, здесь было влияние Наталии Петровны. Иван Киреевский никогда не был неверующим. Еще в бытность в Германия в 1830 г. он советует в письме своей сестре, чтобы она ежедневно читала Евангелие. Но, будучи христианином, Иван Васильевич не был православным церковником. Он был далек от Церкви, как почти и вся среда тогдашняго передового образованнаго общества. Другое дело была его супруга — духовная дочь о. Филарета Новоспасскаго. Она в юности ездила в Саровскую Пустынь и имела общение с преп. Серафимом. Поэтому Наместник Троицкой Лавры, архимандрит Антоний, в своем письме к ней именует ее «сестрой». Встреча с о. Филаретом Новоспасским была решающим моментом в жизни Киреевскаго: он стал его преданным духовным сыном. Но дни жизни старца были уже сочтены. После его кончины, старцем четы Киреевских стал о. Макарий Оптинский. Киреевский пишет своему другу Кошелеву: «Существеннее всяких книг и всякаго мышления, найти святаго православнаго старца, который бы мог быть твоим руководителем, которому ты бы мог сообщать каждую мысль свою и услышать о ней не его мнение, более или менее умное, но суждение св. Отцов». Такое исключительное счастье он имел в лице о. Макария!

Из всех мирских лиц, перебывавших в Оптиной Пустыни, Киреевский ближе всех других подошел к ея духу и понял, как никто иной, ея значение, как духовной вершины, где сошлись и высший духовный подвиг внутренняго делания, венчаемой изобилием благодати даров стяжания Святаго Духа и одновременно служение миру во всей полноте, как в его духовных, так и житейских нуждах. Он видел в Оптиной претворение в жизнь мудрости святоотеческой. Будучи философом, он почувствовал, что и высшее познание истины связано с цельностью духа, с возстановленной гармонией всех духовных сил человека. Но это возстановление достигается внутренним подвигом, духовным деланием. И Киреевский в своих философских изследованиях, а именно в учении о познании (гносеология) указал на внутреннюю зависимость (функцюнальную связь) познавательных способностей человека от духовнаго подвига, претворяющаго естественное, низшее состояние сил человека в духовный высший разум (связал философию с аскетикой)… При своем служении делу оптинскаго издательства Иван Васильевич имел возможность в совершенстве изучить святоотеческую литературу, а ранее, получив прекрасное домашнее философское образование и еще дополнив его во время пребывания в Германии, он таким образом был также в совершенстве знаком и с западной культурой. В его лице встретились западная философская традиция с традицией Восточной Церкви. Чем же разрешилась эта встреча двух враждебных начал? Ответ на этот вопрос дает статья «О характере просвещения Европы по его отношению к просвещению России», напечатанная в 1852 г. в «Московском Сборнике», издаваемом славянофильским кружком. Эта статья навлекла цензурное запрещение на сборник; но ничего антиправительственнаго в ней не было. Смысл статьи таков:

Будучи выученником Запада, зная его в совершенстве, он сурово критикуете его культуру. Запад зашел в духовный тупик. Духовная болезнь западной культуры — это «торжество рационализма». В этом ея сущность, как свидетельствует проф. В. Зенековский: «Обвинение в рацИонализме всего Запада возникло еще в XVIII в. на Западе же, как во Франции, так и в Германия» (Прот. В. В. Зенековский. Ист. Русск. Философии. Том ИИ, стр. 200. Париж). Киреевский об этой болезни Запада говорит подробно: «Европейское просвещение достигло ныне полнаго развитая, но результатом этой полноты было почти всеобщее чувство недовольства и обманутой надежды. Самое торжество европейскаго ума обнаружило односторонность коренных его стремлений. Жизнь была лишена своего существеннаго смысла» (Киреевский. Т. II. Москва 1861).

«Многовековой холодный анализ разрушил все те основы, на которых стояло европейское просвещение от самаго начала своего развитая, так что его собственныя коренныя начала, из которых оно выросло (т. е. христианство), сделалось для него посторонними и чужими, а прямой его собственностью оказался этот самый, разрушивший его, анализе, этот самодвижущшся ноже разума, этот силлогизме, не признающий ничего, кроме себя и личнаго опыта, этот самовластный разсудок, эта логическая деятельность, отрешенная от всех познавательных сил человека» (II, 232). Но «Запад, как и Восток, изначала жил верой, но произошло повреждение в самой вере, когда Риме поставил силлогизмы выше сознания всего христианства» (II, 285). Киреевский показал, что из этого повреждения «развилась сперва схоластическая философия вне веры, потом реформация в вере и, наконец, философия вне веры» (II, 284). Западная Церковь подменила внутренний авторитет истины внешним авторитетом иерархии (когда самовольно, без согласия с Востоком изменила символе веры), что «привело к … рационализму, т. е. торжеству автономнаго разума», «повлекшему неизбежно распаде духовной цельности. Раздвоение и разсудочность  — последнее выражение западной культуры».

Запад просмотрел восточную мудрость. Его ученые до тонкости изучили все философии с древнейших времен: египетскую, персидскую, китайскую, индусскую и т. д. Но мистика православнаго Востока для них была закрыта. Мы же унаследовали от Византии сокровища этой духовной мудрости, заключенной в творениях св. отцов. И наша историческая задача была построить на богатом Византийском наследии новую духовную культуру, которая бы оплодотворила весь мир. Киреевский поставил проблему во всей ея полноте. Он указывает, что русская философия должна строиться на «глубоком, живом и чистом любомудрии святых отцов, представляющих зародыши высшаго философскаго начала» (ИИ, 332). «Путе русской философии лежит не в отрицании западной мысли, а в воспитании ея тем, что раскрывается в высшем знании, где достигается вновь целостность духа, утерянная в грехопадении, но возстановленная в христианстве, а затем ущербленная в западном христианстве торжеством логическаго мышления».

Статья Киреевскаго, как сказано, была напечатана в славянофильском «Московском Сборнике» и, хотя сам Иван Васильевич, отойдя от западников, очутился в окружении славянофилов, из которых Хомяков и особенно Кошелев, были его близкими друзьями, но тем не менее на наш взгляд, причисление Киреевскаго к «ранним славянофилам» является ошибкой. Во всем собрании его сочинений нет ни единаго слова, дающаго право на такое наименование. Он боролся, как и его брат, за сохранение черт русской самобытности. Ему, подобно К. Н. Леонтьеву, дороги Византийские наши корни, на которых основано Православие. В той же статье им сказано: «Учения Св. Отцев Православной Церкви перешли в Россию, можно сказать, вместе с первым благовестом христианскаго колокола, под их руководством сложился и воспитался коренной русский ум, лежащий в основе русскаго быта» (О харак. проев. Европы. Полн. Собр. Соч. т. ИИ, стр. 259. Москва 1861 г). А в более ранней статье («Ответ Хомякову», 1838), он пишет: «Эти отшельники, из роскошной жизни уходившие в леса, в недоступных ущельях, изучившие писания глубочайших мудрецов христианской Греции, и выходившие оттуда учить народ, их понимавший». Это созвучно словам К. Н. Леонтьева: «Византийский дух, византийския начала и влияния, как сложная ткань нервной системы, проникает насквозь великорусский общественный организм. Им обязана Русь своим прошлым»… (Византизм и славянство). Неудивительно, что западники считали Киреевскаго славянофилом по недоразумению. «Я от всей души уважаю Киреевскаго», пишет Грановский, «несмотря на совершенную противоположность наших убеждений. В них так много святости, прямоты, веры, как я не видел ни в ком». Герцен с грустью выразился по поводу Киреевскаго: «Между нами были церковныя стены»… Братья Киреевские не примыкали всецело ни к одному из существовавших тогда идеологических течений. Об этом свидетельствует тот же Герцен: «Совершенной близости у него (И. В. К.) не было ни с его друзьями, ни с нами. Возле него стоят его брат и друг Петр. Грустно, как будто слеза еще не обсохла, будто вчера посетило несчастье, появлялись оба брата на беседы и сходки». Печаль эта понятна: ни тогда, ни после Киреевскаго не были должным образом понятны и оценены. Они до сих пор ждут своего безпристрастнаго изследователя… Оба они желали обновления национальной жизни. «Что такое национальная жизнь?» - спрашивает Петр Киреевский — «она, как и все живое, неуловима ни в какия формулы. Предание нужно».

Это предание понималось ими, как закрепление подлинной русской культуры и преображение ея духом Православия.

В 1856 г. в славянофильском сборнике «Русская Беседа» вышла в свет последняя статья Киреевскаго: «О возможности и необходимости новых начал для философии». Это и была та статья, которая положила начало независимой мысли в русской философии.

Поэт Хомяков посвятил И. В. К. еще в 1848 г. следующие стихи:

«Ты сказал нам:
«За волною Ваших мысленных морей
Есть земля — над той землею
Блещет дивной красотою
Новой мысли эмпирей.
Распусти-ж твой парус белый
Лебединое крыло,
Где тебе, наш путник смелый,
Солнце новое взошло.
И с богатством многоценным
Возвратися снова к нам,
Дай покой душам смятенным.
Крепост волям утомленным
Пищу алчущим сердцам».

Через несколько месяцеве после выхода в свет этой статьи последовала неожиданная кончина (11–го июня 1856 г.) ея автора. Иван Васильевич умер от холеры в Петербурге, куда он поехал навестить своего сына, окончившаго лицей. Смерть его сильно потрясла всех его близко знавших. Петр Васильевич умер в том же году.

Французский писатель Грасье, биограф Хомякова, заканчиваете свою книгу такими словами: «Он, также, как Иван Киреевский, скончался внезапно от холеры, также, как и он оставил неоконченным труд им унаследованный, и эта двойная судьба, прерванная тем же случаем, в преследовали той же цели, — должна была бы показать, что истинное величие человека состоит скорее в искании, чем в нахождении, более в попытках, чем в завершении, более в начинании, чем в окончании. Забота о дальнейшем — дело самаго Хозяина. И это должно служить утешением доброму труженику, который отходить, чтобы заснуте в мире» (A. Gratieux. A. S. Khomiakov et le movement Slavophile des Hommes. Paris, 1939, p. 194).

Тело Ивана Васильевича Киреевскаго было погребено в Оптиной Пустыни в скиту у ног могилы старца Льва. Узнав об этом, митрополит Филарет оценил ту великую честь, какая была оказана Оптиной Пустынью ея преданному сыну.

На могильном памятнике И. В. К. выгравировано: «Узрят кончину премудраго и не разумеют, что усовети о нем Господь. Премудрость возлюбих и поисках от юности моея. Познав же яко не инако одержу, аще не Господь дает, приидох ко Господу» (Прем. 8. 2, 21).

Антропология и гносеология философии Киреевскаго


(Это учение должно быть рассматриваемо в связи с аскетикой, как имеющее непосредственное отношение к ней, связывающее ее с философией и утверждающее вековечное значение аскетическаго подвига).

В своем учении о душе Киреевский указываете на ея иерархический строй. В основу учения он кладет «исконный христианский антропологический дуализм» (Прот. В. Зенековский, том 1, стр. 222, различение «внешняго» и «внутренняго» человека. Он различаете, выражаясь современными психологическими терминами, «эмпирическую сферу души» с ея многочисленными функциями от ея глубинной сферы, лежащей ниже порога сознания, центральное средоточие которой можно назвать «глубинным Я». Это те силы духа, которыя отодвинуты внутрь человека (за порог сознания), грехом, и благодаря чему, нарушена та исконная цельность, в которой таится корень индивидуальности и ея своеобразие.

Эти силы, этот внутренний человек, закрыть от сознания властью греха. Преодолением греха и «собиранием» сил души надо стремится связать эмпирическую сферу с глубинным центром, этим «внутренним средоточием», подчиняя ему эту сферу. «Главный характер верующаго мышления», говорит Киреевский в этом замечательном отрывке, «заключается в стремлении собрать все силы души в одну силу; надо отыскать то внутреннее средоточие бытия, где разум и воля, и чувство, и совесть, прекрасное и истинное, удивительное и желаемое, справедливое и милосердное, и весь объем ума сливаются в одно живое единство и, таким образом, восстанавливается существенная личность человека в ея первозданной неделимости» (ИИ, 337). В этой возстановленной цельности сил иерархический примат принадлежит моральной сфере, от здоровья которой зависит здоровье всех других сторон, или свойств души. Основное положение в своем учении о познании (гносеология) Киреевский выражает так: «Тот смысл, которым человек понимает Божественное, служит ему к разумению истины вообще» (ИИ, 306). Другими словами, — «познание реальности есть функция Богопознания».

Это чрезвычайной важности свойство познавательной способности души лежит в основе гносеологических построений Киреевскаго и дает ключ к разумению последних. «В основной глубине человеческаго разума, в самой природе его, заложена возможность сознания его коренных отношений к Богу» (ИИ 322), т. е. к вере. Вера, Богопознание — это есть глубокое таинственное единение не только духа человека, но и всей его личности в ея цельности с Богом — этой высшей единственно истинной реальности.

Подобно этому и познание реальности вторичной, тварной должно касаться не только одного разума, но и «всем существом своим в его целом приобщаться реальности». Глубина познания «овладение реальностью», той истиной, которая в ней скрыта, совершается не одним умственным познанием, но «свечением смысла, его осуществлением во внутреннем средоточии человека». Это возможно только в цельности духа, собранности всех его сил.

Но в грехопадении строй души поврежден, и хотя ущерблена также и вера и отодвинута вглубь души, но ей все же осталась присуща та сила, которая может возстановить утерянную цельность духа и в той мере, в какой вера сохранилась во внутреннем средоточии духа, она восполняет естественную работу ума и «вразумляет ум, что он отклонился от своей первоестественной цельности, и этим вразумлением побуждает к возвращению на степень высшей деятельности», т. е. подняться выше своего «естественнаго» состояния. «Ибо православноверующий знает, что для цельности истины нужна цельность разума и искание этой цельности составляет постоянную задачу его мышления» (II, 311) … «Таким образом, в мышлении верующаго происходит двойная работа: следя за развитием своего разумения, он вместе с тем следите и за самым способом своего мышления» (II, 312) (контролирует правильность его деятельности), «постоянно стремясь возвысите разум до того уровня, на котором бы он мог сочувствовать вере» (II, 312), и благодаря этому, поврежденность нашего ума по причине распада цельности восполняется тем, что вносит в наш дух вера. Здесь нет места насилию над разумом, которое подрывало бы его свободу и творческия силы, но возведение разума с низшей ступени на высшую.

«Живыя истины не те, которыя составляют мертвый капитал в уме человека, которыя лежать на поверхности его ума и могут приобретаться внешним учением, но те, которыя зажигают душу, которыя могут гореть и погаснуть, которыя дают жизнь жизни, которыя сохраняются в тайне сердечной и по природе своей не могут быть явными общими для всех, ибо, выражаясь в словах, остаются незамеченными, выражаясь в делах, остаются непонятными для тех, кто не испытал их непосредственнаго соприкосновения». Познание истины должно быть пребыванием в истине, т. е. делом не одного лишь ума, а всей жизни. Знание «живое» приобретается по мере внутренняго стремления к нравственной высоте и цельности и исчезает вместе с этим стремлением, оставляя в душе одну наружность своей формы». Таким образом, «духовное просвещение» в противоположность логическому знанию связано с нравственным состоянием души и потому требует подвига и нравственнаго напряжения. «Его можно погасите в себе, если не поддерживать постоянно того огня, которым оно загорелось» (ИИ, 327). Одно лишь отвлеченное познание влечет за собой «отрыв от реальности» и обращает самого человека в «отвлеченное существо» (ИИ, 305). Разрыв с реальностью начинается в области веры: заболевание духа, распад его сил, отражается прежде всего в области веры и вызывает как следствие возникновение «отвлеченнаго мышления». «Логическое мышление отделенное от других познавательных сил, составляет естественный характер ума отпадшаго от своей цельности» (И, 276). Это отпадение разума вызывает и утерю высшей познавательной способности связанной с верой, и «естественный разум» неизбежно опускается ниже своего первоестественнаго уровня». Разрыв с духовными силами, эта «аморальность» западнаго просвещения, сообщает ему своеобразную устойчивость, тогда как знать духовное по природе своей динамично, как непосредственно зависящее от все время меняющагося состояния моральной сферы.

Таким образом, Киреевский разрешает основную проблему в гносеологии — согласования веры и разума. Как уже говорилось, вдохновения свои он черпал у святых отцов. Приведем их учение о степенях разума в изложениии св. Димитрия Ростовскаго, чтобы еще полнее осветите это учение о познании.

§ 1. Разум невозделанный и долгим временем не очищенный, есть разум неразумный — неправый и неистинный разум. В разум бывает различие, как и во всех внешних вещах. Бывает разум совершенный — духовный, бывает разум посредственный — душевный, бывает и разум весьма грубый — плотский. § 2. Кто не позаботится самолично пройти тесным путем Евангельским, и будет иметь небрежение об очищении ума, — тот слеп душею, хотя бы и всю внешнюю мудрость изучил, он держится только буквы убивающей, а оживляющаго духа не принимает. § 3. Правый и истинный разум не может быть удобно углублен в душу, без великаго и долговременнаго труда и подвига, а насколько умерщвляется похоть, настолько возрастаете и процветает истинный разум. Но подвиг у всех должен быть сугубый, состоящий из внешняго труда и умнаго делания: один без другого не совершается. § 4. Все те, которые научились внешнему наставлению, о внутреннем же духовном делании — о просвещеии и очищении разума вознерадели, — совершенно обезумели, развратились различными страстями, или впали в пагубныя ереси». «Не искусиша, не познаша Бога имети в своем разуме, сего ради предаде их Бог в неискусен ум, творити неподобная» (Рим. 1, 28). § 9. Ум, будучи очищен и просвещен, может разуметь все внешнее и внутреннее, ибо он духовен, и судит обо всем, а о нем самом судить никто не может (И Кор. 2,15) (Дух. Алфавите свят. Димитрия Рост. Москва 1909 г., стр. 38–43).

Философия это наука о познати истины. Но истина лишь одна. «Аз есмь Путь, Истина и Животе», говорит Господь (Иоан. XIV, 6). Этот путь и для философской мысли единственный, кто идете иным — «прелазит инуде».

Нагруженный верблюд только на коленях с трудом мог протискиваться сквозь низкия, тесныя Иерусалимския врата, именуемыя «Игольныя уши», но еще труднее, несмотря на все усилия, мыслителю, богатящемуся «лжеименным разумом» (1Тим. VI, 20) войти в Царствие Божие истины и духовной свободы: «Господь есть Дух, а где Дух, там свобода» (2 Кор. III, 17). «Если пребудете в слове Моем, то вы истинно Мои ученики и познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Иоан. VIII, 31–32).

Основываясь на законе динамичности знания по причине его органической связи с духовной сферой, Киреевский предполагаете, что и упадок «самобытной русской образованности», хотя произошел и при неблагоприятных внешних условиях, но и «не без внутренней вины человека». «Стремление к внешней формальности, которое мы замечаем в русских раскольниках, дает повод думать, что в первоначальном направлении русской образованности произошло некоторое ослабление еще прежде петровскаго переворота» (ИИ, 327). Здесь важно отметить, что начало упадка Киреевский относит к XV и XVI векам, что совпадаете с началом упадка духовнаго делания, согласно и нашему изследованию.

Итак, Киреевский положил начало новой одухотворенной философии «цельности духа», которая могла бы стать основанием для развитая самобытной русской культуры.

В его лице русское самосознание достигаете уже своего полнаго раскрытая. Русская мысль освобождается от многовекового плена чуждых ей начале, выходит на самостоятельный исконный путь, обращаясь к истокам своего возникновения. Она возвращается в «отчий дом». Но Киреевский не успел совершить задуманный им труд  — написать философию, он положил лишь ея основание и указал путь. Смерть унесла его в расцвете его силе. Он погребен в Оптиной Пустыни рядом со старцем Львом. Старец Макарий лег здесь же вскоре. Все, что совершалось в Оптиной, имеете таинственный смысле. Сам Митрополите Филарете удивился, какой чести удостоился Киреевский (Жизнь К–го была подтверждением его учения. «Сердце, исполненное нежности и любви, говорит о нем близко его знавший Хомяков, ум, обогащенный всем просвещением современной нам эпохи, прозрачная чистота кроткой и беззлобной души, какая–то особенная мягкость чувства, дававшая особенную прелесть разговору, горячее стремление к истине, необычайная тонкость в диалектике в споре, сопряженная с самою добросовестною уступчивостью, когда противник был прав, и с какой-то нежною пощадою, когда слабость противника была явною, тихая веселость, всегда готовая на безобидную шутку, врожденное отвращение от всего грубаго и оскорбительнаго в жизни, в выражении мысли, или в отношениях к другим людям, верность и преданность в дружбе, готовность всегда прощать врагам и мириться с ними искренно, глубокая ненависть к пороку и крайнее снисхождение в суде о порочных людях, наконец, безукоризненное благородство, не только не допускавшее ни пятна, ни подозрения на себя, но искренно страдавшее от всякаго неблагородства, замеченнаго в других людях, таковы были редкия и неоцененныя качества И. В. Киреевскаго»… (Русский Биограф. Словарь. СПБ. 1897, стр. 695.). Писатели и философы следующаго поколения, хотя и посещали Оптину, но подлиннаго ея духа уже не охватывали.

Могло казаться, что продолжателем дела Киреевскаго был В. Соловьев. И, действительно, в своей магистерской диссертации «Кризис западной философии» он взял у Киреевскаго целиком его мировоззрение: «синтез философии и религии, взгляд на западную философию, как на развитие рационализма, идеи о цельности жизни, о метафизическом познании. Но он исключил все русские мессианске мотивы и западной мысли противоставил не русское православие, а туманныя умозрения (не христианскаго) Востока». И в дальнейшем творчестве Вл. Соловьев остается не только вне «любомудрия св. Отцов», но и вне православия: он мнил себя выше исповедных разделений и говорил о себе, что он скорее протестант, чем католик. Он приемлет идею спасения по протестантски: не от дел, а от веры. Отсюда отрицание духовнаго делания: «греши постоянно и не кайся никогда» (К. Мочульский. Вл. Соловьев. 2 изд., Париж 1951 г., стр. 52 и 254). Естественно, что познание истины уже не связывается с состоянием моральной сферы и с цельностью духа, как у Киреевскаго. И Соловьев, благодаря исключительному своему влиянию на современников, использовав вначале идеологию Киреевскаго, отвел затем пробуждающуюся русскую религиозную мысль от того пути, который указывал ей этот последний.

У Достоевскаго в «Братьях Карамазовых» мы находим лишь внешнее описание, сходное с виденным им в Оптиной Пустыни. Старец Зосима вовсе не списан со старца Амвросия, как полагали некоторые.

Сердцем ближе других к Оптиной был Леонтьев, тайный постриженник ея. Там жил он несколько лет, там сложил бремя ошибок и грехов молодости, которые он искупал болезнями и искреннейшим покаянием. Леонтьев — художник слова и один из выдающихся русских мыслителей, о чем свидетельствует его глубокое понимание современной ему жизни и ея проблем, и прозрите судеб России. В своей идеологии он отстаивает греко–Россииское православие, утверждая, что сущность русскаго православия ничем не отличается от Византийскаго. Т выводы о русской святости, к которым мы пришли в нашем изследовании, находят подтверждение и в словах Леонтьева: «Византийской культуре вообще принадлежать все главные типы той святости, которой образцами пользовались русские люди»… «Афонская жизнь, созданная творческим гением Византийских греков, послужила образцом нашим первым киевским угодникам Антонию и Феодосию», «возгоревшейся сердечной верой, еще и долгою политическою деятельностью в среде восточных христиан, я понял почти сразу и то, что я сам лично вне православия спасен быть не могу, и то, что государственная Россия без строжайшаго охранения православной дисциплины разрушится еще скорее многих других держав, и то, наконец, что культурной самобытности нашей мы должны по-прежнему искать в греко–Российских древних корнях наших»… И Леонтьев. Москва 1902, т. 6. Письма к Вл. Соловьеву, стр. 332–333, 337) Из мыслителей, общавшихся со старцами, дальше всех от оптинскаго духа был Лев Толстой. По причине его крайней гордости о. Амвросию было всегда трудно вести с ним беседу, которая сильно утомляла старца. После своего отлучения Толстой больше со старцами не виделся. Так однажды, подойдя к скиту, он остановился: какая–то невидимая сила задерживала его у святых ворот. Ясно было, что в нем шла сильная борьба со страстью гордости; он повернулся обратно, но нерешительно вернулся опять. Вернулся он и в третий раз уже совсем нерешительно и затем, резко повернувшись, быстро ушел оттуда и уже больше никогда не делал попыток войти в скит. Только в последние дни своей жизни, можно думать, почувствовав близость конца, и что ему не уйти от суда Божия, Толстой рванулся в Оптину, бежав от своего ближайшаго окружения, но был настигнут. И когда Оптинский старец о. Варсонофий, по поручению св. Синода, прибыл на станцию Астапово, дабы принести примирение и умирение умирающему, он не был допущен к нему теми же лицами. Отец Варсонофий до конца своей жизни без боли и волнения не мог вспомнить об этой поездке.

Письмо И. В. Киреевскаго к старцу Макарию

(Из пропущенной главы книги С. А. Нилуса «На берегу Божией Реки», т. 2)


«1855–го года. 6 поля. Полночь. Искренне–любимый и уважаемый батюшка! Сейчас прочел я ваше письмо из Калуги к Наталье Петровне и теперь же хочу поздравите вас с получением наперснаго креста. Хотя я и знаю, что ни это, ни какое видимое отличие не составляют для вас ничего существеннаго, и что не такия отличия вы могли бы получить, если бы сколько–нибудь желали их, однако же все почему–то очень приятно слышать это. Может быть, потому, что это будет приятно для всех любящих вас. Мы всегда видели, как вы внутри сердца вашего носите Крест Господень  и сострадаете Ему в любви к грешникам. Теперь та святыня, которая внутри любящаго сердца вашего, будет очевидна для всех на груди вашей. Дай, Боже, чтобы на многия, многия и благополучныя лета! Дай, Боже, многия лета за то и благочестивому архиерею нашему! Другая часть письма вашего произвела на меня совсем противоположное действие. Вы пишете, что страдаете от безсонницы и что уже четыре ночи не могли заснуть. Это, кроме того, что мучительно, но еще и крайне вредно для здоровья. Думаю, что соне ваий отнимает забота о всех нас грешных, которые с нашими страданиями и грехами к вам относимся: вы думаете, как и чем пособите требующим вашей помощи, и это отнимает у вас спокойствие сердечное. Но подумайте, милостивый батюшка, что душевное здоровье всех нас зависит от вашего телеснаго. Смотрите на себя, как на ближняго. Одного вздоха вашего обо всех нас вообще к милосердному Богу довольно для того, чтобы Он всех нас прикрыл Своим теплым крылом. На этой истинной вере почивайте, милостивый батюшка, на здоровье всем нам. Отгоните от себя заботныя мысли, как врагов не только вашего, но и нашего спокойствия и, ложась на подушку, поручите заботы о нас Господу, Который не спит. Ваша любовь, не знающая границ, разрушает тело ваше».

Знакомство И. В. Киреевскаго с благостным старцем нашим, о. Макарием, произошло, по словам супруги Ивана Васильевича, Натальи Петровны, при следующих обстоятельствах.

«Сама я», — так поведала нам Наталья Петровна, — «познакомилась с о. Макарием в 1833–м году через другого приснопамятнаго старца, его предшественника, о. Леонида; тогда же сделалась его духовною дочерью и с тех пор находилась с ним в постоянном духовном общении.

Иван Васильевич мало был с ним знаком до 1846–го года. В марте того года старец был у нас в Долбине (Имение Киреевскаго, в Белевском уезде, Тульской губернии, и Иван Вас. в первый раз исповедывался у него; писал же к батюшке в первый раз из Москвы в конце октября 1846го года, сказав мне:

«Я писал к батюшке, сделал ему много вопросов, особенно для меня важных; нарочно не сказал тебе прежде, боясь, что по любви твоей к нему, ты как бы нибудь чего не написала ему. Мне любопытно будет получить его ответ. Сознаюсь, что ему трудно будет отвечать мне».

Я поблагодарила Ивана Васильевича, что он мне сказал, что решился написать к старцу, и уверена была, что будет от старца действие разительное для Ивана Васильевича.

Не прошло часа времени, как приносят письма с почты и два, надписанныя рукою старца — одно на имя мое, другое на имя Ивана Васильевича. Не распечатывая, он спрашивает:

— «Что это значит? Отец Макарий ко мне никогда не писал!»

Читает письмо, меняясь в лице и говоря:

— «Удивительно! Разительно! Как это? В письме этом ответы на все мои вопросы, сейчас только посланные».

С этой минуты заметен стал зародыий духовнаго доверия в Иване Васильевич к старцу, обратившийся впоследствии в усердную и безпредельную любовь к нему, и принес плоды в 60 и во 100, ибо, познав, «яко не инако одержится премудрость, аще не даст Господь», он, при пособии опытнаго руководителя, «шел к Господу».

Иван Васильевич Киреевский и брат его, Петр, вместе с супругой Ивана Васильевича, Наталией Петровной погребены у Введенскаго храма Оптиной пустыни, рядом с могилами великих старцев: Леонида (в схиме Льва), Макария и Амвросия. На памятнике Ивана Васильевича начертана надпись:

«Надворный Советник Иван Васильевич Киреевский. Родился 1806–го года, марта 22–го дня. Скончался 1856–го года июня 12–го дня».

«Премудрость возлюбих и поисках от юности моея. Познав же, яко не инако одержу, аще не Господь даст, приидох ко Господу».

«Узрят кончину праведника и не уразумеют, что усоветова о нем Господь».

«Господи, приими дух мой!»

Какую премудрость возлюбил Иван Васильевич, ясно видно из слов его старца:

«Сердце обливается кровию», — так писал старец одному своему духовному чаду, — «при разсуждении о нашем любезном отечестве, России, нашей матушке: куда она мчится, чего ищет, чего ожидает? Просвещение возвышается, но мнимое — оно обманывает себя в своей надежде; юное поколение питается не млеком учения Святой Православной нашей Церкви, а каким-то иноземным, мутным, ядовитым заражается духом. И долго ли этому продолжаться? Конечно, в судьбах Промысла Божия написано то, чему должно быть, но от нас сокрыто, по неизреченной Его премудрости. А кажется, настанет то время, когда, по предречению отеческому, «спасаяй, да спасет свою душу».

Очевидно, не премудрость века сего возлюбленна была и Ивану Васильевичу Киреевскому.

Глава 9. П. В. Киреевский — праведник в миру


Собиратель древних духовных стихов, былин и народных песен Петр Васильевич Киреевский родился 11 февраля 1808 года.

Темь, кому дорога наша русская сущность, русския черты, русская душа, — тем должна быть дорога память того, кто беззаветно любил Poccию и отдал ей все свои силы. Петр Васильевич был борцом за сохранение черт русскости в русских людях. В этом был весь смысл его существования; личной жизни у него не было: как его характеризовал поэт Языков, это был «Ветхо–пещерник», или «Своенародности подвижник просвещенный».

«Полнота национальной жизни может быть только там», говорит Петр Киреевский, «где уважено предание и где простор преданию, следовательно, и простор жизни. У нас она парализована нашим пристрастием к иностранному. Большая часть из нас в детстве воспитываются иностранцами, в обществе говорят не иначе, как по–французски, и когда читают, то исключительно книги иностранныя. А потому не удивительно ли, если все родное больше, или меньше, становиться нам чуждым? Кто не слыхал русской песни еще над своей колыбелью, и кого ея звуки не провожали во всех переходах жизни, у того, разумеется, сердце не встрепенется при ея звуках. Она не похожа на те звуки, на которых душа его выросла. Либо она будет ему неприятна, как отголоски грубой черни, с которой он в себе не чувствует ничего общаго; либо, если уже в нем есть особенный музыкальный талант, она ему будет любопытна, как нечто самобытное и странное: как пустынная песне араба; как грустная, м. б., последняя песне горнаго кельта в роскошной гостинной Англии. Она ему ничего не напомнить. Подражание уже средоточит безжизненность. Что живо, то самобытно. Чем полнее существо человека, тем лицо его выразительнее, не похоже на других. То, что называется общечеловеческой физиономией, значит ни что иное, как одно лицо со всеми, т. е. физиономия пошлая».

Из этого видно, как глубоко сознавал П. Киреевский важность сохранения русскими людьми черт своего своеобразия, своих отличительных черт, чтобы не быть «на одно лицо со всеми» и не утратите своего национальнаго характера.

После Петровских реформ все иностранное предпочиталось русскому, русский быть ушел в глубокую провинцию, сохраняясь в низших слоях общества. Но Пушкинская эпоха была эрой возрождения национальнаго самосознания. Это сознание возникло на почве патриотических чувств, вызванных войною 1812 года. Характерен разсказ Гоголя, видевшаго слезы на лице Пушкина при чтении стихотворения Языкова, посвященнаго Денису Давыдову, герою войны 1812 года, в котором описывается пожар Москвы. Пушкин крепко сознавал себя русским. Он был много обязан русской деревне и старушке няне. По мере роста и зрелости его таланта создаются его чудесныя, несравненныя русския сказки и «Повести Белкина». В «Капитанской дочке», по словам Гоголя: «в первый раз выступили истиннорусские характеры: простой комендант крепости, комендантша, поручик; сама крепость с единственной пушкой, безтолковщина времени и простое величие простых людей …» Пушкин высоко ценил подлинный народный русский язык: «Альфиери изучал итальянский язык на Флорентийском базаре. Не худо нам иногда прислушиваться к московским просвирням: они говорят удивительно чистым и правильным языком», замечает он. В то же время Лермонтов творит безсмертную «Песнь о купце Калашникове», Крылов — свои единственныя в своем роде басни. Гоголь сказал о нем: «Всюду у него Русь и пахнет Русью… даже осел, несмотря на свою принадлежность климату других земель, явился у него русским человеком». В музыкальном мире раздались чарующие звуки русской музыки, творцом которых был Глинка. Но эпоха, в которой рождались русские гении не была им благоприятна. После декабрьскаго возстания русское дворянство погубило себя в глазах правительства и возбудило недоверие. Опорой государственности явилась остзейская знать. Тагая лица, как граф Бенкендорф были всесильны. Пушкин по неосторожности вызвал вражду со стороны надменнаго шефа жандармов и сделался жертвой подстроенной интриги. Потрясенный смертью Пушкина, Лермонтов, за стихотворение «На смерть Пушкина» угодил на Кавказ, где, тоскуя в глухом гарнизоне, погубил себя на дуэли. Лермонтов не был сочувствующим декабристам. Наоборот, он был одним из пророков, предвидевших ужас революция. Но, как русский националист, вознегодовал против иностранца — Дантеса, дерзнувшаго поднять руку на великаго русскаго гения. Между тем, в то время всякое слово против иностранцев вменялось в преступление. Цензура была свирепа и придирчива и читала часто между строк даже то, что не снилось авторам. Как пример строгости можно привести случай с Погодиным, который был оштрафован и посажен на год в тюрьму за то, что по случаю смерти Гоголя выпустил журнал с траурной каймой.

В следующем царствовании наступила сразу без всякой постепенности эра широких свобод, для восприятия которых общество еще не созрело. Это привело к цареубийству и заставило Государя Александра III–яго могучей рукою удержать русскую «тройку», бешенно мчавшуюся в пропасть.

Последние два Государя воплощали в себе все чисто-русские черты. Мученик–император Николай II–ой любил все русское до самозабвения. Бывший преображенец А. Ф. Гирс разсказывает в своих мемуарах, что, когда профессор С. Ф. Платонов в речи своей офицерам Преображенскаго полка «стал говорить об основателе полка царе Петре, как о величайшем преобразователе, не имевшем в мире себе равнаго, Наследник (Имп. Николай II) заметил: «Царь Петр, расчищая ниву русской жизни и уничтожая плевелы, не пощадил и здоровые ростки, укреплявшие народное самосознание. Не все в допетровской Руси было плохо, не все на Западе было достойно подражания. Это почувствовала Императрица Елисавета Петровна и с помощью такого замечательнаго самородка, каким был Разумовский, ею было кое–что возстановлено». Любимым предком Императора Николая II–го был царь Алексей Михайлович, в память котораго было дано имя Царевичу. Перед японской войной графом Шереметевым был устроен бал, на котором вся знать явилась в боярских одеяниях XVII века. Государь и Императрица были одеты в царския одеяния царя Алексея Михайловича и царицы. Государь любил древния иконы, соборы и всю старину. Необычайной красоты в смысле архитектуры и внутренняго убранства был построен в Царском Селе Феодоровский Собор Сводно–гвардейскаго полка, который одновременно служил и придворным храмом. До этого, зная вкус Государя, походный иконостас этого полка был написан в древнем стиле … Увидев его, Государь сказал: «Вот, наконец, где можно молиться!» Вслед за этим был воздвигнут упомянутый собор в владимиро–суздальском стиле. Это чудо архитектурной красоты со своим золотым куполом отражалось в прозрачных водах большого пруда. Поодаль находилось здание военнаго музея в стиле псковско–новгородском XV века и здания казарм Сводно–гвардейскаго полка в стиле XVI века.

Генерал Спиридович в своих воспоминаниях говорит, что редкий из людей так горячо любил русское искусство, как покойный Государь. «Много раз он выражал сожаление, что русские художники пренебрегали своим национальным искусством и русским стилем, который открываешь дорогу творческим возможностям к сокровищу дивной, неистощимой красоты».

Только незадолго до первой мировой войны, благодаря изучению археологами древняго церковнаго искусства Ближняго Востока, проникло в Россию понимание красоты и значения старых икон. Профессора братья кн. Трубецкие читали свои знаменитыя лекции о древней русской иконописи. До этого стенописи в церквах забеливались известкой и только старообрядцы были ценителями древняго иконописания.

Кроме старины, Государь ничего так не любил, как русския народныя песни и, когда он обедал в полковых собраниях, туда приглашались исполнители русских народных песен. Государь любил общение с народом и при удобном случае (напр. Полтавския торжества) по несколько часов беседовал с окружавшими его крестьянами, обнаруживая дар простоты и сердечности, вызывавшей доверие и откровенность со стороны народа. Возстановление патриаршества в России было делом только времени и сам Государь был готов, пожертвовав своей семейной жизнью, взять на себя это высокое служение.

Из вышесказаннаго, легко заключить, как были бы оценены братья Кирееве к ¡е, живи они при последних двух государях. Но, к несчастью, в их времена — реакции против декабризма, — все факты проявления национальнаго самосознания принимались за бунт против существующаго порядка вещей. И всякая личная инициатива заранее была обречена на гибель.

Такая участь постигла при жизни Петра Васильевича его многотысячное собрание народнаго творчества. Из всего количества только 55 духовных стихов и десятка два песен при нем увидели свет. Очень многое вовсе пропало. Былины позже издал Безсонов со своими комментариями и уже в конце прошлаго века случайно обрели в архивном шкафу забытыя народныя песни, те, что уцелели. Они вошли в позднейшия издания народных песен и то, по-видимому, далеко не все.

«Великий печальник древней Руси» — духовный сын Оптинских старцев, Петр Васильевич Киреевский унаследовал черты своего своеобразнаго характера от своих замечательных родителей. Особенно много общаго у него с отцом: как и отец, Петр Васильевич представлял собою яркий моральный тип, та же внутренняя цельность, та же верность долгу. Поэтому, говоря о сыне, нельзя обойти молчанием личности отца.

Василий Иванович Киреевский в молодости служил при Павле, вышел в отставку с чином секунд–майора и поселился в родном Долбине, где выстроил себе новый дом — огромный на высоком фундаменте, с мраморной облицовкой стен внутри, со множеством надворных строений и великолепными садами. Это был, по-видимому, сильный и оригинальный человек, нравственно из одного куска. Его образованность надо признать редкою для его времени: он знал 5 языков, любил естественныя науки, имел у себя лабораторно, занимался медициною и довольно успешно лечил; на смертном одре он говорил старшему сыну о необходимости заниматься химией, и называл ее «божественной наукой». Он много читал, и знания его, говорят, были очень многосторонни. Пробовал он и писать и переводил повести и романы и даже сам сочинял. Он был англоман — любил английскую литературу и английскую свободу. Вместе с тем был очень набожен, ненавидел энциклопедистов и скупал в Москве сочинения Вольтера с тем, чтобы жечь их. Свой дом он вел строго по заветам старины; занятия химией и англоманство нисколько не поколебали в нем патриархальнаго духа и не заставили с пренебрежением отвернуться от народнаго быта; напротив, он сохранил во всей силе ту близость усадьбы с народом, тот открытый приток народнаго элемента в господскую жизнь, который отличали помещичий быт стараго времени. Из 15–ти человек комнатной прислуги (мужской), 6 были грамотны и охотники до чтения; книг и времени у них было достаточно, слушателей много. Во время домовых богослужений, которыя бывали очень часто (молебны, всенощныя и т. д.) они заменяли дьячков, читали и пели стройно старым напевом: новаго Василий Иванович у себя не терпел, ни даже в церкви. В летнее время двор барский оглашался хоровыми песнями, под которыя многочисленная дворня деревенских и сенных девушек, кружевниц и швей водили хороводы и разныя игры: в коршуны, в горелки, «заплетись плетень, заплетися, ты завейся труба золотая», или «а мы просо сеяли», «Я еду в Китай–город гуляти, привезу ли молодой жене покупку» и др.; а нянюшки, мамушки, сидя на крыльце, любовались и внушали чинность и приличие. В известные праздники все бабы и дворовые собирались на игрища то на лугу, то в роще крестить кукушек, завивать венки, пускать их на воду и пр. Вообще народу жилось весело, телесных наказаний никаких не было. Главныя наказания в Долбине были земныя поклоны перед образами До 40 и более, смотря по вине, да стул (дубовая колода, к которой приковывали виновнаго на цепь). Крестьяне были достаточны, многие зажиточны. К утехам деревенской жизни надо еще прибавить, что сюда к Успеньеву дню (в церкви села Долбина, при которой было два священника, имелась чудотворная икона Божией Матери) стекалось множество народа из окрестных сел и городов, и при церкви собиралась ярмарка, богатая для деревни. Купцы раскидывали множество палаток с красным и всяким товаром, шли длинные густые ряды с фруктами и ягодами; не были забыты и горячия оладьи и сбитень. Но водочной продажи Василий Иванович не допускал у себя. Даже на этот ярмарочный день  откупщик не мог сладите с ним и отстоять свое право «по цареву кабаку». Никакая полиция не присутствовала, но все шло порядком и благополучно. Накануне праздника смоляныя бочки горели по дороге, ведшей в Долбино, и освещали путь, а в самый день  Успенья длинныя, широкия, высокия, тенистыя аллеи при церкви были освещенны плошками, фонариками, и в конце этого сада сжигались потешные огни, солнца, колеса, фонтаны, жаворонки, ракеты по одиночке и снопами, наконец, бурак. Все это приготовлял и этим распоряжался Зюсьбир (немец из Любека, управлявший сахарным заводом Киреевскаго). Несмотря на все эти великолепия, «постромки у карет, вожжи у кучера и поводья у форейтора были веревочныя».

Семейныя предания изображают Василия Ивановича человеком твердой воли и непреклонных убеждений. Разсказывают, что вскоре после его женитьбы в 1805 году заехал в Долбино губернатор Яковлев, объезжавший губернию и пожелавший в Долбине переночевать; с ним была многочисленная свита, в том числе его возлюбленная: Василий Иванович не впустил ее в свой дом, и губернатор принужден был уехать дальше искать ночлега, и потом он не решился мстите Киреевскому.

Одно время Василий Иванович был судьей в своем уезде по выборам; он и здесь внушил к себе уважение своей справедливостью и страх своей строгостью; «Нерадение в должности — вина перед Богом», говорил он и назначал неисправным чиновникам земные поклоны, как и своим дворовым. В его записной книжке есть две записи: в одной он упрекает себя в несправедливости однажды по отношению двороваго, котораго разбранил, другой раз к крестьянину, которому запретил ехать лугом. Это непоколебимое сознание нравственнаго долга простиралось в нем далеко за пределы семейнаго и помещичьяго обихода: он чувствовал себя гражданином и при случае умел поступать, как гражданин. Сохранилось его черновое прошение на имя Государя, где он предлагал способы борьбы с повальными болезнями. В 1812 году, переехав с семьей для безопасности в другую свою вотчину под Орлом, он самовольно принял на себя заведывание городской больницей в Орле, куда во множестве свозили раненых французов. В госпитале царили вопиющия неурядицы и злоупотребления; не щадя сил и денег, всех подчиняя своей твердой воле, Киреевский улучшил содержание раненых, увеличил число кроватей, сам руководил лечением, словом, работал неутомимо; попутно он обращал якобинцев на христианский путь, говорил им о будущей жизни, о Христе, молился за них. Здесь в госпитале он и заразился тифом, который свел его в могилу (в ноябре 1812 г.).

Если Иван Васильевич представлял собою моральный тип, — супруга его Авдотья Петровна (рожденная Юшкова) олицетворяла собою тип эстетический. Она принадлежала к родовитой семье и воспитывалась у бабушки — вдовы Бельскаго воеводы, дамы богатой, важной, начитанной и культурной.

Внучке своей она дала прекрасное образование: с одной стороны, благодаря гувернантке, французской эмигрантке, она освоилась с французской классической литературой. С другой стороны, живя зимой в Москве и вращаясь в дружеском кружке Тургеневых и Соковниных, она разделяла восторг перед Дмитриевым и Карамзиным. Последний на правах родства бывал в доме ея бабушки. Но главное литературное влияние исходило от В. А. Жуковскаго — побочнаго сына ея деда. Они выросли вместе и он руководил ею в занятиях.

16–ти лет она вышла за В. И. Киреевскаго, которому было более 30–ти лет. Муж внушил ей глубокую религиозность, которую она сохранила всю жизнь. Но до глубокой старости она сохранила свой светлый, живой нрав. Она любила цветы, рисовала и вышивала их, любила поэзию, живопись, обладала юмором и остроумием, ея письма к сыновьям и друзьям очаровательны. Кроме того, она занималась переводами с иностранных языков, которыя составили бы много томов, если бы были напечатаны полностью.

Петр Васильевич унаследовал черты характера от обоих своих родителей: от отца его глубокую натуру, а от матери влечете к прекрасному, поэтическое чувство. Сам он рисовал, вырезывал силуэты, играл на рояли. В молодости он любил шутку, но впоследствии утерял жизнерадостность.

Петр Васильевич остался 5–летним сиротой после смерти отца. Он воспитывался со старшим братом Иваном и сестрой Марией. Им было дано блестящее образование их матерью и отчимом Елагиным. Они прекрасно изучили математику, иностранные языки и перечитали множество книг по словесности, истории и философии из библиотеки, собранной их отцом. В 1822 году для окончания их учения семья перебралась в Москву. Братья брали уроки у профессоров университета Мерзлякова, Снегирева и др. Оба брата за это время выучились английскому языку, греческому и латыни.

По окончании образования, старший брат поступил служить в Московский Архив Иностранных Дел. «Архивны юноши толпою на Таню чопорно глядят», сказал Пушкин об этой золотой московской молодежи. В ея среде нашлось не мало высококультурных и идеалистически настроенных молодых людей, из которых некоторые остались на всю жизнь друзьями Киреевских, как напр. Веневитинов и Титов. Образовался кружок молодежи, куда вошли Кошелев, Максимович — собиратель малороссииских песен, кн. Одоевский, гр. Комаров и братья Хомяковы. С последними на религиозной почве особенно сблизился Петр Васильевич. В 1828 г. Петр Киреевский поехал заграницу слушать лекции знаменитых немецких профессоров. В Мюнхене он застал Тирша, Окена и др., а также знаменитаго Шеллинга, у котораго Киреевский бывал на дому. Шеллинг отзывался с похвалой о молодом студенте, как о многообещающем юноше. Петр Васильевич также в это время посещал дом поэта Тютчева, который был тогда посланником в Баварии.

Между тем, оставшийся в Москве старший брат Иван Васильевич, человек обладавший столь же горячим и глубоким сердцем, подвергся душевной ране: любимая девушка, ставшая позднее его женой, отказала ему в своей руке. Замечательно письмо, написанное по этому случаю Петром Васильевичем к старшему брату, которое характеризуете внутренний мир писавшаго: «С какой гордостью я тебя узнал в той высокой твердости, с которой ты принял этот первый, тяжелый удар судьбы! Так! Мы родились не в Германии, у нас есть Отечество. И, может быть, отдаление от всего родного особенно развило во мне глубокое религиозное чувство, — может быть, и этот жестокий удар был даром неба. Оно тебе дало тяжелое мучительное чувство, но вместе чувство глубокое, живое; оно тебя вынесло из вялаго круга вседневных впечатлений обыкновенной жизни, которая быть может еще мучительнее. Оно вложило в твою грудь пылающий уголь; и тот внутренний голос, который в минуту решительную дал тебе силы, сохранил тебя от отчаяния, был голос Бога:

«Возстань пророк! и виждь и внемли:
Исполнись волею Моей
И, обходя моря и земли
Глаголом жги сердца людей».

«Ты хорошо знаешь все нравственныя силы России: уже давно она ждет живительнаго слова, — и среди всеобщаго мертваго молчания, — какия имена оскверняют нашу литературу!

«Тебе суждено горячим энергическим словом оживите умы русские, свежие, полные сил, но зачерствелые в тесноте нравственной жизни. Только побывавши в Германии, вполне понимаешь великое значение Русскаго народа, свежесть и гибкость его способностей, его одушевленность. Стоит поговорить с любым немецким простолюдином, стоит сходить раза четыре на лекции Мюнхенскаго Университета, чтобы сказать, что недалеко то время, когда мы их опередим в образования»… Затем он описывает немецких студентов, спящих на лекциях великих ученых профессоров, или читающих романы. «И это тот университет, где читают Окены, Герресы, Тирши! Что если бы один из них был в Москве! Какая жизнь кипела бы в Университете!»

Далее Петр Васильевич говорит о себе: «Что тебе сказать о том, что я делаю в Мюнхене? Я, хотя и занимаюсь довольно деятельно, но сделал очень немного; главныя мои занятия: философия и латинский язык и отчасти история; но медленность моего чтения не переменилась и я прочел очень немного: больше пользы получил от виденнаго и слышаннаго, и вообще от испытаннаго.

«Самым значительным из моих впечатлений в Мюнхене было свидание с Шеллингом и Океном и три концерта Поганини, который уехал отсюда на прошедшей неделе. Действие, которое производит Поганини, невыразимо: я ничего не слыхал подобнаго, и хотя, когда шел его слушать, готовился ко всему необыкновеннейшему, но он далеко превзошел все, что я мог вообразите и это воспоминание останется на всю жизнь. Довольно взглянуть на него, чтобы сказать, что это человек необыкновенный и, хотя черты совсем другия, — в выражении глаз его много сходнаго с Мицкевичем».

Из письма этого виден характер 23–летняго Петра Васильевича, таким он остался до гроба: религиозность, непоколебимая вера в Россию, горячая любовь к брату и убежденность в его высоком призвании и собственная скромность, трудолюбие, постоянство в работе, любовь к музыке. Старший брат вскоре присоединился к младшему. В сентябре 1830 г. Петр Васильевич с общим их приятелем Рожалиным уехал в Вену, где они весело провели время в осмотре произведений искусства и толкотне по городу и его окрестностям. Между тем, до них дошла весть об эпидемии холеры в средней России. Иван Васильевич первым бросил свои занятия в Мюнхене и поскакал домой, опасаясь за участь своих родных. Возвратясь в Мюнхен, Петр Васильевич уже не застал там брата и помчался вслед за ним. Еще из Вены, перед отъездом домой пишет он матери: «Кто на море не бывал, тот Богу не маливался! Это говорится не даром: и я в полноте узнал это вместе и возвышающее и греющее чувство молитвы только здесь, вне России, вдалеке от вас. Только здесь, где я раздвоен, где лучшая часть меня за тысячи верст, вполне чувствуешь, осязаешь эту громовую силу, которая называется судьбою и перед которой благоговеешь, чувствуя полную безсмысленность мысли, чтобы она была без значения, без разума, и остается только один выбор между верою и сумасшествием. Что до меня касается, то я спокоен, как только можно быть, и делаю все, что могу, чтобы вытеснить из сердца всякое безплодное безпокойство, оставя одну молитву».

Всех родных, по приезде, Киреевский застал здоровыми.

Вернувшись в Москву, Петр Васильевич поступил на службу в Архив, где ранее служил его брат. Порученное ему дело (свидетельство иностранных паспортов) его увлечь не могло. Но зато в то же время он имел возможность знакомиться с историческими документами прошлаго России и он постепенно начинает втягиваться в изучение русских исторических памятнике в и становится глубоким знатоком в области истории древней Руси.

Начало собирания Киреевским былин, духовных стихов и народных песен относится к 30 годам, т. е. сразу после возвращения из заграницы. И это навсегда осталось делом его жизни.

Он глубоко верил, что в жизни древней Руси заложены те начала, которыя могут служить залогом для славной будущности России. Он искал эти черты прошлаго, еще не совсем исчезнувшия среди народнаго быта.

Горячо любя русскую народность во всей ея первобытности и простоте, он не гнушался ея в нищенской одежде и относился к простому нищему брату, точно так же, как к ученому и богатому, сильному. С палкой в руке и котомкой на плечах, странствовал Киреевский пешком по селам и деревням, вдали от больших дорог, туда, где следы старины сохранились живее и ярче, неутомимо собирая народныя песни, пословицы, сказания, изучая народный быть и нравы, стараясь разглядеть и понять обломки давно прошедшей русской жизни. В феврале 1832 г. Авдотья Петровна (мать его) пишет Жуковскому о своем сыне Петре, что он издаст «собирание песен, какого ни в одной земле еще не существовало, около 800 одних легенд, то есть стихов по ихнему… Когда он в нынешнее лето собирал в Осташкове нищих и стариков и платил им деньги за выслушивание их не райских песен, то городничему показался он весьма подозрительным, он послал раппорт губернатору; то же сделали многие помещики, удивленные поступками слишком скромнаго такого чудака, который, по несчастью, называется студентом».

После поездок 1831 и 1832 гг. для собирания песен, Киреевский летом 1834 г. предпринял еще одну, последнюю такую поездку, в больших размерах: Исходным пунктом был, по-видимому, опять Осташков, уже знакомый ему по прежним розыскам; отсюда он неутомимо разъезжал по ближним и дальним местам, с мая до осени. Дошел до него слух о ярмарке, где–то в Новгородской губернии, которая должна продолжаться целых четыре дня — «стало быть, можно надеяться на добычу», — он отправляется туда, плывет 40 верст по Селигеру, потом едет 25 верст на лошадях; вернувшись из этого похода, оказавшагося неудачным, он через два дня плывет верст за 12 от Осташкова на какой-то сельский праздник, проводит там три дня и вывозит оттуда 20 свадебных песен, и т. д. В конце июля, оставив Осташков, он пустился по Старорусской дороге, свернул в сторону, чтобы посмотреть верховье Волги, заехал в Старую Руссу, и оттуда на пароходе добрался до Новгорода. Здесь он не искал ни песен, ни преданий: «здесь только одне могилы и камни, а все живое забито военными поселениями, с которыми даже тень поэзии несовместна»; но он хотел познакомиться с богатой каменной поэзией Новгорода. И как он умел чувствовать поэзию прошлаго! Он сам становится поэтом, когда описывает впечатлите, произведенное на него Новгородом. Он увидел его с Волховскаго моста, в первый раз при заходе солнца; верст за 40 в окрестностях горели леса, и дым от пожарища доходил до города. «В этом дыме, соединившимся с Волховскими туманами, пропали все промежутки между теперешним городом и окрестными монастырями, бывшими прежде также в городе, так что город мне показался во всей своей прежней огромности; а заходящее солнце, как история, светило только на городские башни, монастыри и соборы и на белыя стены значительных зданий; все мелкое сливалось в одну безличную массу, и в этой массе, соединенной туманом, было также что–то огромное. На другой день  все было опять в настоящем виде, как будто в одну ночь прошли 300 лет, разрушивших Новгород». Он и комнату себе нанял в Новгороде, хотя скверную внутри, но зато на берегу Волхова, с видом на Кремль и Софийский собор, «самое прекрасное здание, какое я видел в России». Дело собирания народных песен нашло живой отклик в среде лучших людей того времени: Пушкин прислал песни из Псковской губернии, Гоголь из разных месте России, Кольцов из Воронежа, Снегирев из Тверской и Костромской губернии, Шевырев из Саратовской губ., Попов из Рязанской губ., Кавелин из Тульской и Нижегородской, Вельтман из Калужской, Даль из Приуралья, Якушкин из разных мест, Ознобишин свадебныя песни из Псковской губ. Таким образом, собрание Киреевскаго обнимало почти все великорусски губернии и захватывало часть южных, кроме того в состав его вошло значительное количество песен белорусских. Киреевский своим личным трудом, или за плату из своих личных средств при помощи местных сил, собрал и записал до 500 народных песен из белорусских областей: «от Чудскаго озера до Волыни и Сурожа (Крым), от Литовскаго Берестья до Вязьмы и под Можайск».

Еще в 1833 г. пишет Петр Васильевич поэту Языкову: «Знаешь ли ты, что готовящееся собрание русских песен будет не только лучшая книга нашей литературы вообще, но что оно, если дойдет до сведения иностранцев, в должной степени, и будет ими понято, то должно их ошеломите так, как они ошеломлены быть не ожидают!» Далее он говорит, что «в большей части западных государств живая литература преданий почти изгладилась». Он перечисляет европейское сборники народных песен: Вальтер Скотт собрал 77 №-ов шотландских песен. Шведских собрано и переведено на немецкий язык 100 №-ов. Датский сборник не превосходит этого количества. Французских песен не существует. Итальянский беден в поэтическом отношении и включает 100 №-ов; испанских существует два: в одном 68 №-ов, в другом 80. Англия известна своей бедностью и немецкий сборник ничтожен. А «у нас, если выбрать самоцветныя каменья из всех наших песенников, загроможденных сором (а это, по моему мнению, необходимо) то будет 2000!» Здесь он не считает те песни, которыя ему привезет Пушкин, кроме доставленных ему 40 номеров и других из Рыльска от некоего Якимова. Затем он сообщает, что предисловие к сборнику обещано самим Пушкиным. Издать берется Смирдин на свои средства. Цифры, указанныя выше соответствовали началу собирания. Под конец жизни Петра Васильевича число нумеров увеличилось в несколько раз.

В течение 25 лет П. В. неослабевающей любовью трудился над песнями. Этот труд сопровождал его всюду; он корпит над песнями и в Симбирской деревне Языкова, и на водах заграницею. А было отчего охладеть! Самый способ его работы: установление идеальнаго текста песни с подведением всех вариантов требовал неимоверной усидчивости и крайне утомительнаго напряжения мысли: работа подвигалась черепашьим шагом. Добро бы еще он мог, по мере накопления материала, безпрепятственно выпускать его на свет, но при тогдашних цензурных условиях это оказалось невозможным. Через 12 лет после перваго замысла о печатании, дело не подвинулось ни на пядь; в 1844 году брат Иван Васильевич писал ему из деревни в Москву: «Если министр будет в Москве, то тебе непременно надобно просить его о песнях, хотя бы тебе к этому времени не возвратили экземпляров из цензуры. Может быть и не возвратят, но просить о пропуске это не помешает. Главное на чем основываться это то, что песни народныя, а что весь народ поет, то не может сделаться тайной, и цензура в этом случае столь же сильна, сколько Перевозчиков над погодою. Уваров верно это поймет, также и то, какую репутацию сделает себе в Европе наша цензура, запретив народныя песни, и еще старинныя. Это будет смех во всей Германии… Лучше бы всего тебе самому повидаться с Уваровым, а если не решишься, то поговори с Погодиным». Наконец, в 1848 году, после многих хлопот, удалось напечатать 55 духовных стихов в «Чтениях Общества истории и древности».

К этим «стихам» Киреевский предпослал предисловие: «Русския песни», говорил он здесь, «можно сравните с величественным деревом, еще полным сил, и красоты, но уже срубленным: безчисленныя ветви этого дерева еще покрыты свежей зеленью, его цветы и плоды еще благоухают полнотою жизни, но уже нет новых отпрысков, нет новых завязей для новых цветов и плодов. А, между тем, прежние цветы уже на некоторых ветвях начинают сохнуть. Уже много из прежних листьев и цветов начинают облетать, или глохнуть под бледной зеленью паразитных растенни».

Киреевский объясняет, что в его собрание вошли только песни старинныя, настоящия, те на которых сказалось влияние городской моды, исключены. Кроме того было напечатано еще в Московском Сборнике в 1852 г. в первом выпуске: четыре песни и во втором выпуске двенадцать песен. Т. обр., при жизни Киреевскаго свет увидели только всего 71 песня из нескольких тысяч им собранных. Как раз после 1848 г. очень усилилась строгость в отношении печатания памятников народнаго творчества. «Великому печальнику за русскую землю», как называл Петра Васильевича Хомяков, не удалось завершите того дела, на которое он положил все свои силы.

После его смерти его сотрудник Якушкин приступил к разбору его бумаг и заметил страшный недочет: «по крайней мере двух, или трех стоп бумаги, исписанной песнями, не оказалось. «Потом я узнал, что сверх этой страшной потери», пишет Якушкин, «пропало еще множество бумаг покойнаго Петра Васильевича, оставленных в Москве». А потом Якушкин был оттерт от этой работы, драгоценное собрание попало в безконтрольное ведение Безсонова и, если бы Киреевский, пишет его биограф Гершензон, «мог, встав из гроба, увидеть как издал Безсонов, он м. б. пожалел бы, что не все пропало».

Вот перечень содержания этого сборника (1860–70): «Песни собранныя». Песни былевыя. Время Владимирово.

Вып. 1. «Илья Муромец» — богатырь–крестьянин.

Вып. 2. «Добрыня Никитич, богатырь боярин. Богатырь Алеша Попович. Василий Казимирович — богатырь дьяк».

Вып. 3. Богатыри: Иван Гостиный сын, Иван Годинович, Данило Ловчанин, Дунай Иванович и др.

Вып. 4 (дополн.) Богатыри Илья Муромец, Никита Иванович, Поток, Ставр Годинович, Соловей Будимирович и др.

Вып. 5. «Новгородская и Княжеския».

Вып. 6. «Песни былевыя историческая: «Москва. Грозный царь Иван Васильевич».

Вып. 7. «Москва. От Грознаго до Петра».

Вып. 8. «Русь Петровская. Государь царь Петр Алексеевич».

Вып. 9. «XVIII в. в русских исторических песнях после Петра И».

Вып. 10. «Наш век в русских исторических песнях».

Кроме того в сборнике Безсонова: «Калики перехожие» около одной пятой части взято из собрания Киреевскаго. И, как уже было сказано, в конце прошлаго века были обнаружены в архивном шкафу Общества Любителей древности бытовыя народныя песни собранныя Киреевским, которыя вошли в позднейшия издания.

Народное творчество является не только ценностью для историка, изучающаго древний быть, или для поэта, как источник вдохновения, но значение его, этого творчества, в том, что в нем выявляется дух народа. В своих песнях и былинах, разсыпая, подобно сверкающим драгоценным камням, свои эпитеты, как «красное солнце», «сине море», «мать сыра земля», он недаром назвал свою родину «Святой Русью», или «Свято–русской землей».

«И то, во что излился дух», говорит проф. И. А. Ильин, «и человек, и картина и напев, и храм, и крепостная стена становится священным и дорогим, как открывающейся мне и нам, нашему народу и нашей стране лик Самого Божества». И он продолжает: «Родина есть нечто от духа и для духа. И тот, кто не живет духом, тот не будет иметь Родины; и она останется для него навсегда темной загадкой и странной ненужностью. На безродность обречен тот, у котораго душа закрыта для Божественнаго, глуха и слепа. И если религия прежде всего призвана раскрыть души для божественнаго, то интернационализм безродных душ коренится прежде всего в религиозном кризисе нашего времени».

Так точно мыслил и Петр Васильевич Киреевский, отдавший свою жизнь служению идеи Святой Руси.

Свои взгляды на историческое прошлое России Киреевский высказал в печати единственный раз в 1845 году в неоконченной статье в третьем выпуске «Москвитянина» под заглавием «О древней русской истории», в ответ на взволновавшую его статью Погодина — «Параллель русской истории с историей западных европейских государств». Погодин развивал здесь модную тогда на Западе теорию (Тьерри, Гизо), которая выводила все формы общественной и государственной жизни западных народов из начальнаго факта: завоевания. Исходя, как из некой аксиомы, что норманские князья были пассивно призваны славянами, Погодин отсюда выводил, что древний славянин отличался покорностью и равнодушием и что климат холодный делал человека апатичным и не заботящимся о делах общественных, поэтому славяне легко отреклись от веры отцов и приняли христианство.

Такой хулы на предков Киреевский не мог снести. Он верил и видел в истории, что русский человек именно и велик между всеми народами своей нравственной горячностью, без этой веры мог ли он ждать обновления родины?

На статью Киреевскаго Погодин возразил: «Вы отнимаете у нашего народа терпение и смирение — две высочайшия христианския добродетели». Но терпение и смирение нельзя смешивать с равнодушием и апатией. Погодин не понимал сущности православной аскетики. «Если бы ваше изображение русскаго народа было верно», говорит Киреевский Погодину, «это был бы народ лишенный всякой духовной силы, всякаго человеческаго достоинства; из его среды никогда не могло бы выйти ничего великаго. Если бы он был таков в первые два века своих летописных воспоминаний, то всю последующую историю мы были бы должны признать за выдумку, потому что откуда бы взялась у него энергия и благородство? или они были привиты ему варяжскими князьями?» Далее Киреевский приводит героические моменты из русской истории: отчаянное сопротивление татарскому нашествию, смутное время, 1812 год и борьбу за Православие на Западе. Он говорит, что национальный характер не меняется. Этого не понимали Шлецер и другие немецкие изследователи, которые изучали историю по скудным летописным сведениям без связи с предыдущим и последующим. Широко пользуясь аналогиями с древнейшей историей чехов, поляков, сербов и хорватов и пр., Киреевский рисует яркую картину первобытнаго устройства Руси и показывает, что и до Рюрика были князья, существовало единство племени. Среди наших ученых большинство составляют норманисты, признающие первых князей варягами. Этот взгляд не разделял великий Ломоносов, который был всеведущ и гениален не только в области наук естественных. По словам одного писателя: «Русская история, родившаяся на односторонней почве Византийских хроник и воспитанная на еще более тенденциозных взглядах немецкой исторической науки, должна черпать сведения о древнейших эпохах русской народной жизни в богатом запасе восточных историков и писателей, которые имели с древними скифами и руссами гораздо больше общения, нежели наши западные и многопозднейшие соседи». По арабским хроникам россы являлись смелым, воинственным и предприимчивым народом.; Что же касается до «призвания князей», проф. Ключевский, разсматривая эту легенду, говорит, что это не более как «схематическая притча о происхождении государства, приспособленная к пониманию детей школьнаго возраста»… «Факт состоял из двух моментов», продолжает он, «из наемнаго договора с иноземцами о внешней обороне и из насильственнаго захвата власти над туземцами». Этот «захват власти», если он и был, однако не оставил никакого отпечатка на культуре наших предков. Проф. Рязановский говорил недавно на одной из своих лекции студентам Берклейскаго Университета, что из десяти тысяч славянских слов, какия были в обороте в Киевской Руси, нашлось всего лишь шесть слов скандинавскаго происхождения. Это вполне доказывает полное отсутствие скандинавскаго воздействия и влияния на жизнь населения Киевской Руси.

И в отношении принятия христианства дело обстояло иначе, чем утверждал Погодин: если на юге оно было принято легко, благодаря продолжительным сношениям с христианскими странами, то, наоборот, в Новгородской области Добрыня и Путята «крестили огнем и мечем», и язычество изживалось медленно. Таким образом, хотя изучение русской истории в те времена и находилось, можно сказать, в зачаточной стадии, но Петр Киреевский своим светлым умом и чистой душой прозревал дальше своих современников и пытался упорным трудом научно обосновать свою веру.

Проф. П. Н. Милюков (человек диаметрально противоположных взглядов с Киреевским) так говорит о достоинстве статьи П. В. Киреевскаго: «В литературе он, кроме нескольких статей, выступил только с одной значительной статьей в «Москвитянине» в 1845 г., в которой обнаружил хорошее знакомство с древней историей и на основании этого знакомства положил первое основание теории патриархальнаго быта. К родовой теории западников эта теория стояла ближе, чем общинная теория славянофилов».

Братья Киреевские не примыкали всецело ни к одному из существовавших тогда идеологических течений. Об этом свидетельствует Герцен: «Совершенной близости у него (И. В. Каго) не было ни с его друзьями, ни с нами… Возле него стоял его брат и друг Петр. Грустно, как будто слеза еще не обсохла, будто вчера постигло несчастье, появлялись оба брата на беседы и сходки».

Печаль эта понятна: ни тогда, ни после Киреевские не были должным образом поняты и оценены. Они ждут до сих пор своего безпристрастнаго изследователя.

Оба брата горячо желали отмены крепостного права и необходимых реформ. Но сколь они чуждались логическаго европейскаго либерализма, точно также осуждали они и возвращение ко всяким отжившим формам, называя такую искусственносте «китайством». Они жаждали духовнаго обновления национальной жизни. «Что такое национальная жизнь?» - спрашивает Петр Киреевский, — «она, как и все живое, неуловима ни в какия формулы. Предание нужно»… Предание же, как понимал он, есть закрепление русской культуры и преображение ея духом Православия. Сделав попытку изложите в кратких чертах идеологию Петра Киреевскаго, перейдем теперь к его характеристике, как человека и закончим его биографию.

Еще в период их общей юности, Иван Киреевский писал в Москву родным (1830) по приезде своем в Мюнхен о младшем брате, который, по его словам, «остался тот же глубокий, горячий, несокрушимо–одинокий, каким был и будет во всю жизнь». Эти слова показывают проникновенное понимание старшим братом внутренняго мира Петра Васильевича. Не менее верны и другия слова его же, написанныя немного ранее из Берлина: «Сегодня рождение Петра: Как–то проведете вы этот день? Как грустно должно быть ему! Этот день  должен быть для всех нас святым: он дал нашей семье лучшее сокровище. Понимать его возвышает душу»…

Действительно, Иван Васильевич много обязан младшему брату своим духовным обновлением. Один из биографов братьев Киреевских (В. Лясковский) говорит так о совершившемся перевороте в душе Ивана Васильевича: Этот «перевороте следуете назвать не обращением неверующаго, а скорее удовлетворением ищущаго. Рядом с изменением настроения религиознаго, совершилось в нем и изменение взглядов исторических. Надобно думать, что здесь вместе с Хомяковым и вероятно еще сильнее, чем он, действовал на Ивана Васильевича Киреевскаго его брат Петр Васильевич, с которым они постоянно и горячо спорили. Таким образом, если старец Филарете оживил в нем веру, то Петру Васильевичу принадлежит честь научнаго переубеждения брата, которому он сам отдавал преемущество переде собою в силе ума и дарований»… Окончательный же духовный облике Ивана Васильевича сформировался поде влиянием Оптинскаго старца отца Макария. Он созрел духовно и его богатейшая западно–философская эрудиция получила новое просветленное освещение под действием Боговдохновенных святых отцов. Как известно, в периоде их возмужалости — оба брата достигли полнаго единомыслия во всем. Петре Васильевиче ежегодно гостил у брата в Долбине, находившагося всего лишь в 40 верстах от Оптиной Пустыни. Семья Киреевских была в непрерывном общении с Оптиной и в полном духовном послушании старцу.

Кроме поездок в Долбино, Петр Васильевич навещал свою мать в ея имении «Петрищево» и бывал в Москве, где у него был свой небольшой дом. Зимою в Москве встречалась вся семья. «Дом Авдотьи Петровны Елагиной, у Красных ворот», пишет В. Лясковский, «в продолжение нескольких десятков лет был одним из умственных центров Москвы и, быть может, самым значительным по числу и разнообразно посетителей, по совокупности умов и талантов. Если б начать выписывать все имена, промелькнувшия за 30 лет в Елагинской гостиной, то пришлось бы назвать все, что было в Москве даровитаго и просвещеннаго — весь цвет поэзии и науки. В этом — незабвенная заслуга Авдотьи Петровны, умевшей собрать этот блестящий круг.

Время движется своим неудержимым ходом: умирают люди, бледнеют воспоминания. Немногия страницы, написанныя живым пером очевидца, сохраняют нам очерки и краски минувшаго. Разсказы о Елагинских вечерах разбросаны в записках современников; а один из них сохранил нам и облик ея гостей: в числе их бывал талантливый портретист Эмануил Алекс. Дмитриев–Мамонов. В его рисунках, составляющих, так называемый Елагинский альбом, оживает перед нами этот достопамятный век, эти достопамятные люди. Вот один из рисунков: В просторной комнате у круглаго стола перед диваном сидит Хомяков, еще молодой и бритый и, наклонившись что–то читает вслух. Влево от него, спокойный и сосредоточенный Ив. Вас. Киреевский слушает, положив руку на стол. Еще дальше виден затылок Панова и характерный профиль Валуева. У самаго края слева, отделенный перегородкой дивана, — полный Д. Н. Свербеев, в жабо и в очках, засунув руки в карманы, тоже внимательно слушает — сочувствуя, но, очевидно, не вполне соглашаясь. Вправо от Хомякова старик Елагин, с трубкою в большом кресле; Шевырев в беседе с молодым Елагиным; а А. Н. Попов с видом некоторой нерешительности и рядом с ним, у праваго края, Петр Вас. Киреевский спокойно набивающий трубку, и около него огромный бульдог «Болвашка». Картина эта, как большинство Мамоновских рисунков, немного карикатурна, но чрезвычайно выразительна и живописна». Однако, если Петр Васильевич ездил к брату, или к матери, или бывал в Москве, то бывал он всюду не на долго. Его постоянным местопребыванием была его деревня «Киреевская Слободка» возле г. Орла, где умер в 1882 г. его отец. Это имение досталось ему после семейнаго раздела в конце 1837 года. Производство этого раздела выпало на долю Петра Васильевича и стоило ему много сил и заботь. «Каков Петрик», пишет его сестра Мария Васильевна, «совсем деловой человек сделался». Действительно, он, хотя и был с одной стороны человеком «не от мира сего», но с другой стороны свойственная ему исполнительность заставляла его действовать толково и аккуратно.

Таким он был и в отношении собственных дел. «Петр Васильевич», пишет В. Лясковский, «всей душей полюбил свою «Слободку». С первых же лет своей одинокой деревенской жизни принялся он за разведете сада и леса. И теперь еще приносят плод его яблони и мелькают в березовых перелесках с любовью посаженныя им купы елок; вблизи дома еще качает длинными ветвями один из вырощенных им грецких орехов… и цветут его любимыя персидския сирени…» (написано в конце столетия). Но не одному саду посвящал свои заботы внимательный хозяин. Сохранилась небольшая его записка, на которой отмечен счет всех растущих в имении деревьев, дубов и берез — более 20 тысяч — с подробным указанием в каком логу сколько чего растет. А о хозяйственной порядливости Петра Васильевича говорят приходо–расходныя книги, которыя он вел до копейки и до пуда хлеба в течение 20–ти лет.

Но в те времена вся сила и весь смысл хозяйства заключались не в счетоводстве и не в полеводстве, а в живой связи с крестьянином, в умении разумно пользоваться его трудом, и в искреннем желании в свою очередь отдавать свой труд на пользу ему. Немногие понимали эту задачу во всей ея широте: в числе этих немногих был Петр Васильевич. Близкий к народу с детства, он знал его, любил и привык входить в мелкия нужды крестьян. А в голодный 1840 г. он роздал не только своим, но и чужим все содержимое своих амбаров.

Здесь — в «Слободке», Киреевский ушел с головой в книжныя занятия. Это был труд, напоминающий труд одинокаго рудокопа, который по одному ему известным признакам отыскивает золотоносную жилу. Точно груды земли, выброшенныя из глубины на поверхность лопатой, накоплялись целыя корзины выписок и заметок — результат пристальнаго изучения и сличения летописей, актов, изследований. Накоплялись огромныя знания, глаз изощрялся видеть в подземной теме прошлаго, и, что главное, все явственнее обозначались пред взором основныя лиши этого прошлаго — строй национальнаго русскаго духа, чего именно и искал Киреевский. Он интуитивно знал этот строй в его целостной полноте и любил его во всех его проявлениях, но ему нужно было еще узнать его иначе — то есть сознательно, или научно, и показать его другим и заставить их полюбить его, как он любил.

Оттого он изучал летописи и оттого собирал песни, чтобы сохраните их, чтобы познакомите с ними русское общество, — именно с этой двоякой целью.

Не подлежит сомнению, что в результате этих многолетних розысков и размышлений, он выработал себе определенный взгляд на прошлое русскаго народа, то есть посвоему ретроспективно вывел это прошлое из основных свойств русскаго национальнаго духа. Но возстановить его мысль невозможно, потому что он откладывал изложение своих мыслей «в связном виде. «Частью от свойства моих занятий», как объясняете он Кошелеву, «т. е. раскапывания старины, причем нельзя ни шагу двинуться без тысячи справок и поверок и без ежеминутной борьбы с целой фалангой предшественников, изувечивших и загрязнивших ее донельзя». Смерть его унесла рано — в расцвете умственных и духовных сил и не было ему суждено довести до конца кропотливых трудов своей жизни… Петр Васильевич говорил и писал на семи языках. В его библиотеке (если считать славянския наречия) заключалось 16 языков. Ни на чем так не отпечатлелся характер Петра Васильевича, как на его библиотеке, которую он старательно собирал в течение многих лет. Это огромное собрание книг, более всего исторических, тщательно подобранных, заботливо переплетенных, с надписью почти на каждой бисерным почерком: «П. Киреевский», со множеством вложенных в них листочков, исписанных замечатями (нигде не надписанных на полях) — все это свидетельствует о щепетильной точности, о любви к порядку и изяществу, о неимоверной усидчивости и трудолюбии … «Своенародности подвижник просвещенный», как его назвал Языков, был действительным подвижником и не только в своей работе. Тому, кто не читал его писем, невозможно дать представление об удивительной простоте и скромности этого человека, о его врожденной, так сказать, самоотреченности. Ему самому ничего не нужно, — что случайно есть, то и хорошо. Мысль о личном счастьи, вероятно, никогда не приходила ему в голову: он жил для других и для дела своей совести.

А он обладал богатыми задатками для радости и счастья, не только потому, что был умственно одарен, но потому, что сердце у него было горячее и нежное. Если он кого любил, то любил безраздельно. Так любил он прежде всего брата Ивана, мать, ея детей от Елагина, слишком любил, с постоянной тревогой за них. Он никогда не был женат, и не потому, что так случилось, а потому, что он так решил. Он как–то писал брату: «Ты знаешь, что других детей, кроме твоих, я не хочу, и у меня не будет». Надо полагать, он боялся взять на себя крест новой любви, к жене и детям, потому что всякая любовь обходилась ему слишком дорого… Так любил он и друзей. Еще в молодые годы, сразу после семейнаго раздела (1837) он увез из Симбирской деревни больного Языкова в Москву, а оттуда заграницу и там многие месяцы выхаживал его. После отъезда Киреевскаго, Языков писал о нем: «Итак, год жизни пожертвовал он мне, променял сладостные труды ученаго на возню с больным, на хлопоты и заботы самыя прозаическия. За терпение, которым он побеждал скуку лазаретнаго странствования и пребывания со мной, за смирение, с которым он переносил все мои невзгоды и причуды; за тихость и мягкость нрава, за доброту сердца и возвышенность духа, которыми я умилялся в минуты своих страданий и болезненной досадливости, за все чем он меня бодрил, укреплял и утешал, за все да вознаградите его Бог Своею благостью».

И точно также ухаживал он за Титовым, захворавшим в пути, и довозит его до Касселя, уклоняясь от своей дороги; няньчится с Погодиным, когда была больна жена этого последняго.

Но доброта Петра Васильевича простиралась и на совершенно чужих людей. 15 лет прожил в Слободке некий землемер, который попросился всего лишь перезимовать одну зиму. «А я», жалуется Киреевский, «не нашел в голове благовидной причины ему отказать; и именно теперь, когда я желал не видеть ни одного человеческаго лица!» Мало того, бедныя родственницы этого землемера заняли помещение в Московском его доме.

Впечатление, которое производил Петр Васильевич на людей его знавших, кто бы они ни были, — друзья, или политические противники, совершенно единодушны, все находились под обаянием его личности. И точно, не только Хомяков называл его «чудной и чистой душой», но и Герцен преклонялся перед его благородством. В 1840 г. Герцен писал о нем: «странный, но замечательно умный и благородный человек». И еще в 1855 г., когда они давно разошлись, и принадлежали к враждебным лагерям, Грановский еще за ним, да за И. С. Аксаковым, признавал «живую душу и безкорыстное желание добра». Другой «враг» И. С. Тургенев, в те же поздние годы, дружил с Киреевским: «На днях я был в Орле», пишет он, «и оттуда ездил к Петру Васильевичу Киреевскому и провел у него 3 часа. Это человек хрустальной чистоты и прозрачности — его нельзя не полюбить». Но еще больше выигрывал он, что редко бывает при близком знакомстве; тем людям, которые имели с ним в течение долгаго времени ежедневное общение, он внушал чувство близкое к благоговению, как это видно по воспоминаниям А.

Марковича и П. И. Якушкина. В газетном некрологе К. Д. Кавелин писал о нем: «Безупречная, высокая нравственная чистота, незлобивость сердца, безпримерное и неизменное его прямодушие и простота делали этого замечательнаго человека образцом, достойным всякаго подражания, но которому Подражать было очень трудно».

С внешней стороны Петр Васильевич был простой степной помещик с усами, в венгерке, с трубкой в зубах и с неотступно следовавшим за ним всюду водолазом «Кипером», котораго крестьяне называли «Ктитором». Он любил охоту и к нему часто приезжали московские друзья поохотиться. Надобно было поговорить с ним, чтобы угадать ту громаду знаний, которая скрывалась за этой обыденной внешностью.

Он начал серьезно хворать уже с конца 40 г.г., а с 1853 г. у него часто повторялись мучительные припадки какой–то болезни, которую врачи определяли то как ревматизм, то как болезнь печени. Он переносил эти припадки один в своей Слободке, иногда по долгу дожидаясь врача, без всякой мнительности, только досадуя каждый раз на болезнь, как на помеху, и огорчаясь, что она делает его «кислым», или «пресным». Родным он в это время писал трогательныя письма, в которых заверял, что говорит всю правду о своей болезни и умолял не безпокоиться. Его письма к родным вообще удивительно хороши, столько в них любви, нежности, доброты. В одном из них к матери есть такия строки (обращенныя к Ек. Ив. Елагиной, жене его единоутробнаго брата Василия): «А это как же могло быть, чтобы я сердился, голубушка Катя? хотя уже давно ты ко мне не писала, но я из этого не заключал, чтобы ты обо мне забыла, а только ждал, что авось–либо дескать захочется и ей написать». Таков тон его писем.

11 июня 1856 г. внезапно умер в Петербурге И. В. Киреевский. Этой потери Петр не мог перенести.

4 ноября в «Петербургских Ведомостях» появился некролог, написанный Кавелиным: «25 октября в 5 ч. утра скончался в своей орловской деревне П. В. Киреевский, пережив своего брата И. В. К-аго лишь нисколькими месяцами. Короткое письмо, из котораго заимствовано это печальное известие содержит немногия об этом подробности: Петр Васильевич умер с горя от кончины брата, котораго нежно любил. В течение двух месяцев и 4–х дней он страдал разлитием желчи, страшно мучился от этой болезни и находился в мрачном состоянии духа; но до конца всегдашняя, чрезвычайная кротость ему не изменяла. Он умер в совершенной памяти, с полным присутствием ума; за минуту перед смертью перекрестился и сам сложил на груди руки, в том положении, как складывают их обыкновенно покойникам».

Его последния слова были: «Мне очень хорошо». При нем была мать, братья Елагины и др. Похоронили его в Оптиной Пустыни, рядом с братом.

Глава 10. Старец иеросхимонах Амвросий (1812–1891)


Старец иеросхимонах Амвросий родился 23–го ноября 1812 года, в с. Большой Липовице Тамбовской губ. и того же уезда, от пономаря Михаила Феодоровичаи жены его Марфы Николаевны Гренковых. Новорожденнаго назвали во св. крещении Александром в честь благовернаго В. К. Александра Невскаго, память котораго пришлась в самый день  рождения младенца. Имя это носил и благословенный царь Александр Павлович и, ввиду того, что в это самое время происходило отступление из России Наполеоновской армии, причинившей столько разрушений и горя, есть основание думать, что в этот день  многострадальная Русь особо праздновала день  святого, тезоименнаго царю Благословенному. Среди крестьян с. Липовицы наблюдалось большое праздничное движение. Перед рождением младенца, к деду его, священнику этого села, съехалось много гостей. Родительница была переведена в баню. 23 ноября в доме о. Феодора была большая суматоха, и в доме был народ и перед домом толпился народ. Старец шутливо приговаривал: «Как на людях я родился, так все на людях и живу».

У причетника Михаила Федоровича всех детей было восемь человек, четыре сына и четыре дочери; Александр Михайлович был шестым из них.

В детстве Александр был очень бойкий, веселый и смышленый мальчик. Он предан был детским забавам, так сказать, всем своим существом; и потому в доме ему не сиделось. Поручала ему иногда мать покачать колыбель одного из младших детей своих. Мальчик обыкновенно садился за скучную для него работу, но лишь до тех пор, пока мать, занятая домашними делами, не упускала его из виду. Тогда осторожно пробирался он к окну, также осторожно открывал его, и мгновенно исчезал из комнаты, чтобы порезвиться со своими сверстниками. Разсказывал еще сам Старец и еще о некоторых своих детских проказах: как однажды он было полез под крышу за голубями, но упал и ободрал себе спину; между тем никому из домашних не посмел сказать об этом, боясь еще наказания за шалость.

А в другой раз, несмотря на замечание матери, не переставал стегать у себя на дворе одну смирную лошадку, которая, выйдя из терпения, поранила его копытом в голову. Понятно, что за подобное поведение Александра не любили в семье. К нему не имели особеннаго расположения ни дед, ни бабка, ни даже родная мать, которая более всего любила старшаго своего сына Николая и младшаго Петра.

Смышленый Саша очень хорошо понимал свое неловкое положение среди нелюбившей его родной семьи, хотя может быть и не знал тому причины, а м. б. отчасти и знал, да не мог и не умел вести себя так, чтоб заслужить любовь старших членов семьи. Тем не менее по временам ему досадно было, что его младший братишка пользуется, сравнительно с ним, особенною всесемейною любовью. «Однажды», так впоследствии передавал сам Старец, «очень раздосадованный этим, я решился отомстить брату. Зная, что дед мой не любит шуму, и что, если мы дети бывало разшумимся, то он нас всех без разбора, и праваго и виноватаго, отдерет за чуб, я, чтобы подвести своего братишку под тяжелую руку деда, раздразнил его. Тот закричал, и выведенный из терпения дед, отодрал и меня и его. А последнее-то мне и нужно было. Впрочем мне, и помимо деда, досталось за это порядком и от матери и от бабки». Разсказывая про свои детския проделки, смиренный старец укорял себя перед слушателями: «Покаюсь перед вами, — делал я то–то и то–то».

На самом деле, он был просто живой ребенок, как ртуть, и не был в состоянии ходить по струнке, как требовалось в строго–патриархальной семье.

По обычаю того времени учился он читать по славянскому букварю, часослову и псалтири. Каждый праздник он вместе с отцом пел и читал на клиросе. Он никогда не видел и не слышал ничего худого, т. к. воспитывался в строго церковной и религиозной среде.

При наступлении поры учения, юноша был определен сначала в духовное училище, а потом в семинарию. Из строгой семейной обстановки, он попал, по тому времени, в еще более строгую — школьную. Способности его были исключительныя. Говорил его товарищ по семинарии: «тут, бывало, на последния деньги купишь свечку, твердишь-твердишь заданные уроки; он же (Гренков) и мало занимается, а придет в класс, станет наставнику отвечать, — точно как по писанному, лучше всех». В июле 1836 года Александр Гренков прекрасно окончил курс наук при добром поведении.

Сначала Александр Михайлович служил домашним учителем, а потом поступил наставником в Липецкое духовное училище.

Вскоре он тяжко заболел. Надежды на поправление почти не было и он дал обет в случае выздоровления пойти в монастырь.

Хотя он и выздоровел, но внутренняя борьба продолжалась еще долго. Александр Михайлович был по природе жизнерадостным, веселым, душею общества. Вот, как сам Старец разсказывает об этом периоде своей жизни: «После выздоровления я целых 4 года все жался, не решался сразу покончить с миром, а продолжал по-прежнему посещать знакомых и не оставлять своей словоохотливости … Придешь домой — на душе непокойно; и подумаешь: ну, теперь уже все кончено навсегда, — совсем перестану болтать. Смотришь, опять позвали в гости и опять наболтаешь. И так я мучился целых 4 года». Для облегчения душевнаго он стал по ночам уединяться и молиться, но это вызывало насмешки товарищей, над ним издевались.

Летом 1839 года по дороге на богомолье в Троице–Сергиеву Лавру, Александр Михайлович вместе с другом своим П. С. Покровским заехали в Троеруково к известному затворнику о. Илариону. Святой подвижник принял молодых людей отечески и дал Александру Михайловичу вполне определенное указание: «Иди в Оптину, ты там нужен». Впоследствии сам старец Амвросий полагал, что о. Иларион указал на Оптину, вследствии процветавщаго там старчества. Как известно, у преп. Серафима, скончавшагося шесть лет до этого, не было учеников среди саровских монахов и потому в Сарове не существовало преемственнаго старчества.

Покровскому о. Иларион дал разрешение еще пожить в миру. Он поступил в Оптину позднее.

Вернувшись в Липецк, Александр Михайлович, по своим словам, продолжал еще «жаться» и не сразу мог решиться порвать с миром. Случилось это, однако, после одного вечера в гостях, когда он был особенно в ударе, смешил всех присутствующих до упада. Все были веселы и довольны и в прекрасном настроении разошлись по домам. Что же касается до Александра Михайловича, если и раньше в таких случаях он чувствовал раскаяние, то теперь его воображению живо представился его обет, данный Богу, вспомнилось ему горение духа в Троицкой Лавре, и прежния долгия молитвы, воздыхания и слезы, определение Божие, переданное через о. Илариона и на ряду с этим почувствовал свою несостоятельность и шаткость своих намерений.

Наутро решимость на этот раз твердо созрела. Александр Михайлович решил бежать в Оптину тайно от всех, не испросив даже разрешения епархиальнаго начальства.

Будучи уже в Оптиной, он доложил о своем намерении Тамбовскому архиерею. Он опасался, что уговоры родных и знакомых поколеблют его решимость, и потому ушел тайно.

Мы видим из этого разсказа, какими чертами характера обладал по натуре о. Амвросий: его неимоверную живость, сметливость, выдающиеся способности все схватывать на лету, общительность, остроумие. Это была сильная, творческая, богатая натура.

Впоследствии все эти качества, составляющие его сущность, не исчезли в нем, но по мере его духовнаго возрастания, преображались, одухотворялись (сублимировались), проникались Божией благодатью, давая ему возможность, подобно Апостолу, стать «всем вся», чтобы приобрести многих.

Прибыв в Оптину, Александр Михайлович застал при жизни самый цвет ея монашества: таких ея столпов, как игумен Моисей, старцы Лев (Леонид) и Макарий. Начальником скита был равный им по духовной высоте иеросхимонах Антоний, брат о. Моисея, подвижник и прозорливец.

Кроме них, среди братии было немало выдающихся подвижников:

1. Архим. Мельхиседек, древний старец, в свое время удостоенный бесед с свят. Тихоном Задонским.

2. Флотский иеромонах Геннадий, подвижник, бывший дважды духовником Императора Александра 1–го.

3. Иеродиакон Мефодий, прозорливый, лежавший 20 лет на одре болезни.

4. Бывший Валаамский игумен Варлаам, имевший дар слез и добродетель крайняго нестяжания. Приходили воры. «А вас, батюшка, воры обокрали?», спросили его. «Что же красть–то? Щепки что–ли?!», улыбнулся старец. Он был сотаинник преп. Германа Аляскинскаго, в юные их годы на Валааме.

5. Иеродиакон Палладий. Тоже нестяжатель. Созерцатель. Знаток церковнаго чиноположения.

6. Иеросхимонах Иоанн. Из раскольников. Незлобивый. С детской простотой. С любовью давал советы. Всеми любимый.

7. Иеромонах Иннокентий — духовник старца Макария. Любитель безмолвия, и другие.

Вообще все иночество под руководством старцев носило на себе отпечаток духовных добродетелей: простота (нелукавство), кротость и смирение — были отличительными признаками оптинскаго монашества. Младшая братия старалась всячески смиряться, не только перед старшими, но и перед равными, боясь даже взглядом оскорбите другого и при малейшем поводе немедленно просили друг у друга прощение.

В такой высокаго духовнаго уровня монашеской среде оказался новоприбывший молодой Гренков.

Сначала он жил на гостинице, переписывая для старца Льва книгу о борьбе со страстями: «Грешных Спасение».

В январе 1840 года он перешел жить в монастырь, пока еще не одеваясь в подрясник.

В это время шла канцелярская переписка с епархиальными властями по поводу его исчезновения и еще не последовал от калужскаго архиерея указ настоятелю Оптинскому о принятии в обитель учителя Гренкова.

В апреле 1840 года, Александр Михайлович Гренков был, наконец, одет в монашеское платье. Он был некоторое время келейником старца Льва и его чтецом (правило и службы). Работал на хлебне, варил хмелины (дрожжи), пек булки и был здоров.

Затем в ноябре 1840 года его перевели в скит. Оттуда молодой послушник не переставал ходить к старцу Льву для назидания.

В скиту он был помощником повара целый год. Ему часто приходилось по службе приходить к старцу Макарию, то благословляться относительно кушания, то ударять к трапезе, то по иным поводам. При этом он имел возможность сказать старцу о своем душевном состоянии и получить ответы. Цель была: чтобы не искушение побеждало человека, а чтобы человек побеждал искушение.

Старец Лев особенно любил молодого послушника, ласково называя его Сашей. Но из воспитательных побуждений испытывал при людях его смирение. Делал вид, что гремит против него гневом. С этой целью дал ему прозвище «Химера». Под этим словом он подразумевал пустоцвет, который бывает на огурцах. Но за глаза про него говорил: «Великий будет человек».

При конце жизни, старец Лев призвал батюшку о. Макария и сказал ему об о. Амвросии: «Вот человек больно ютится к нам старцам. Я теперь уже очень слаб. Так вот я и передаю тебе его из полы в полу, владей им, как знаешь».

Думается, что эти полы великих старцев были для близкаго к ним ученика подобием милоти Илииной, брошенной на Елисея.



После смерти старца Льва, брат Александр стал келейником старца Макария (1841–46). В 1842 г. он был пострижен в мантию и наречен Амвросием (память, 7 декабря). Затем последовало иеродиаконство (1843), а через 2 года (1845) — рукоположение в иеромонахи.

Для этой цели (посвящения) о. Амвросий поехал в Калугу. Был сильный холод. О. Амвросий, изнуренный постом, схватил сильную простуду, отразившуюся на внутренних органах. С этих пор он уже никогда не мог поправиться по настоящему. Вначале, когда о. Амвросий еще как–то держался, однажды приезжал в Оптину преосв. Николай Калужский. Он сказал о. Амвросию: «А ты помогай о.Макарию в духовничестве. Он уж стар становится. Ведь это тоже наука, только не семинарская, а монашеская». О. Амвросию было тогда 34 года. Ему часто приходилось иметь дело с посетителями, передавать старцу их вопросы и давать от старца ответы. Так было до 1846 г., когда после новаго приступа своего недуга о. Амвросий был вынужден по болезни выйти за штат, будучи признан неспособным к послушаниям и стал числиться на иждивении обители, как инвалид. Он с тех пор уже не мог совершать литургии; еле передвигался, страдал от испарины, так что переодевался и переобувался по несколько раз в сутки. Не выносил холода и сквозняков. Пищу употреблял жидкую, перетирал теркой, вкушал очень мало.

Несмотря на болезнь, о. Амвросий остался по прежнему в полном послушании у старца, даже в малейшей вещи давал отчет ему.

Теперь на него была возложена переводческая работа, приготовление к изданию святоотеческих книг. Им была переведена на легкий общепонятный славянский язык «Лествица» Иоанна, игумена Синайскаго. «Можно думать», говорит составитель его жития, «что эти книжныя занятия имели для о. Амвросия и весьма воспитательное значение в жизни духовной. Один из участников этих занятий, между прочим, пишет: «Как щедро были мы награждены за малые труды наши! Кто из внимающих себе не отдал бы нескольких лет жизни, чтобы слышать то, что слышали уши наши: это объяснения Старца Макария, на такия места писаний отеческих, о которых, не будь этих занятий, никто не посмел бы и вопросить его; а если бы и дерзнул на cиé, то несомненно получил бы смиренный ответь: «я не знаю сего, это не моей меры; может быть ты достиг ея, а я знаю лишь: даруй ми, Господи, зрети моя прегрешения! Очисти сердце, тогда и поймешь».

Этот период жизни о. Амвросия являлся, как самый благоприятный для прохождения им искусства из искусств — умной молитвы. Однажды старец Макарий спросил своего любимаго ученика о. Амвросия: «Угадай, кто получил свое спасение без бед и скорбей?» Сам старец Амвросий приписывал такое спасение своему руководителю старцу Макарию. Но в жизнеописании этого старца сказано, что «прохождение им умной молитвы, по степени тогдашняго духовнаго его возраста, было преждевременным и едва не повредило ему».

Главною причиною сего было то, что о. Макарий не имел при себе постояннаго руководителя в этом высоком духовном делании. Отец же Амвросий имел в лице о. Макария опытнейшаго духовнаго наставника, восшедшаго на высоту духовной жизни. Поэтому он мог обучаться умной молитве действительно «без бед», т. е. минуя козни вражия, вводящия подвижника в прелесть, и «без скорбей», приключающихся вследствие наших ложно–благовидных желаний, которыми мы себя часто обманываем. Внешния же скорби (как болезнь) считаются подвижниками полезными и душеспасительными. Да и вся, с самаго начала, иноческая жизнь о. Амвросия, под окормлением мудрых старцев, шла ровно, без особых преткновений, направляемая к большему и большему совершенствованию духовному.

А что стяжание, при помощи Божией, высокой умной молитвы есть, так сказать, венец, или завершение спасения, содеваемаго на земле человеком, можно видеть из слов Иоанна Лествичника, который определил молитву «пребыванием и соединением человека с Богом; ибо кто соединился с Богом и пребывает в Нем, тот, хотя еще находится в сем бренном теле, но уже спасен».

Что слова о. Макария относились к о. Амвросию, можно видеть еще и из того, что о. Амвросий в последние годы жизни своего старца, достиг уже высокаго совершенства е жизни духовной. Ибо, как в свое время старец Лев называл о. Макария святым, также теперь и старец Макарий относился к о. Амвросию.

Но это не мешало ему подвергать его ударам по самолюбию, воспитывая в нем строгаго подвижника нищеты, смирения, терпения и др. иноческих добродетелей. Когда однажды за о. Амвросием заступились: «Батюшка, он человек больной!» — «А я разве хуже тебя знаю», скажет старец. «Но ведь выговоры и замечания монаху, это щеточки, которыми стирается греховная пыль с его души; а без сего, монах заржавеет».

Еще при жизни старца, с его благословения, некоторые из братии приходили к о. Амвросию для откровения помыслов.

Вот как об этом разсказывает о. игумен Марк (впоследствии окончивший жизнь на покое в Оптиной): «Сколько мог я заметить», говорит он, «о. Амвросий жиль в это время в полном безмолвии. Ходил я к нему ежедневно для откровения помыслов, и почти всегда заставал его за чтением святоотеческих книг; если же не заставал его в келье, то это значило, что он находится у старца Макар и я, которому помогал в корреспонденции с духовными чадами, или трудился в переводах святоотеческих книг. Иногда же я заставал его лежащим на кровати и слезящим, но всегда сдержанно и едва приметно. Мне казалось, что старец всегда ходил перед Богом, или как бы всегда ощущал присутствие Божие, по слову псалмопевца: «предзрех Господа предо мною выну» (Пс. 15, 8), а потому все, что ни делал, старался Господа ради и в угодность Господу творить. Чрез cиé он всегда был сетованен, боясь как чем не оскорбите Господа, — что отражалось и на лице его. Видя такую сосредоточенность своего Старца, я в присутствии его всегда был в трепетном благоговении. Да иначе мне и нельзя было быть. — Ставшему мне по обыкновению пред ним на колена и получившему благословение, он бывало весьма тихо сделает вопрос: «Что скажешь, брат, хорошенькаго?» Озадаченный его сосредоченностью и благоумилением, я бывало скажу: простите, Господа ради, батюшка, м. б. я не вовремя пришел?» — «Нет, скажет Старец, говори нужное, но вкратце». И, выслушав меня со вниманием, преподаст полезное наставление с благословением и отпустит с любовью. Наставления же он преподавал не от своего мудрования и разсуждения, хотя и богат был духовным разумом. Если он учил духовно относившихся к нему, то в чине учащагося, и предлагал не свои советы, а непременно деятельное учение свв. Отцов». Если же о. Марк жаловался о. Амвросию на кого–либо обидевшаго его — «Старец, бывало, скажет плачевным тоном: «Брате, брате! я человек умирающий». Или: «я сегодня–завтра умру. Что я сделаю с этим братом? Ведь я не настоятель. Надобно укорять себя, смиряться пред братом, — и успокоишься». Такой ответ вызывал в душе о. Марка самоукорение и он, смиренно поклонившись Старцу и испросив прощение, уходил успокоенный и утешенный «как на крыльях улетал». Кроме монахов, о. Макарий сближал о. Амвросия и с своими мирскими духовными чадами. Видя его беседующаго с ними, старец Макарий шутливо промолвить: «Посмотрите–ка, посмотрите! Амвросий–то у меня хлеб отнимает».

Так старец Макарий постепенно готовил себе достойнаго преемника. Когда же старец Макарий преставился (7 сент. 1860), хотя он не был прямо назначен, но постепенно обстоятельства так складывались, что о. Амвросий стал на его место.

После смерти архимандрита о. Моисея, настоятелем был избран о. Исаакий, который относился к о. Амвросию, как к своему старцу до самой его смерти. Таким образом в Оптиной Пустыни не существовало никаких трений между начальствующими лицами.

Старец перешел на жительство в другой корпус, вблизи скитской ограды, с правой стороны колокольни. На западной стороне этого корпуса была сделана пристройка, называемая «хибаркой», для приема женщин. И целых 30 лет (до отъезда в Шамординскую женскую общину) он простоял на Божественной страже, предавшись служению ближним. Старец был уже тайно пострижен в схиму, очевидно, в момент, когда во время его болезни, жизнь его была в опасности.

При нем было два келейника: о. Михаил и о. Иосиф (будущий старец). Главным письмоводителем был о. Климент (Зедергольм), сын протестантскаго пастора, перешедший в православие, ученейший человек, магистр греческой словесности.

Для слушания утренняго правила по началу он вставал часа в 4 утра, звонил в звонок, на который являлись к нему келейники и прочитывали: утренния молитвы, 12 избранных псалмов и первый час, после чего он наедине пребывал в умной молитве. Затем, после краткаго отдыха, Старец слушал часы: третий, шестой с изобразительными и, смотря по дню, канон с акафистом Спасителю, или Божией Матери, каковые акафисты он выслушивал стоя.

После молитвы и чаепития, начинался трудовой день, с небольшим перерывом в обеденную пору. Пища съедалась Старцем в таком количестве, какое дается трехлетнему ребенку. За едой келейники продолжали ему задавать вопросы по поручению посетителей. Но иногда, чтобы хоть сколько-нибудь облегчить отуманенную голову, Старец приказывал прочесть себе одну, или две басни Крылова. После некотораго отдыха, напряженный труд возобновлялся — и так до глубокаго вечера.

Несмотря на крайнее обезсиление и болезненность Старца, день  всегда заключался вечерним молитвенным правилом, состоявшим из малаго повечерия, канона Ангелу Хранителю и вечерних молитв. От целодневных докладов, келейники, то и дело приводившие к Старцу и выводившие посетителей, едва держались на ногах. Сам Старец временами лежал почти без чувств. После правила Старец испрашивал прощение, елика согреши делом, словом, помышлением. Келейники принимали благословение и направлялись к выходу. Зазвонят часы. «Сколько это?», спросит Старец слабым голосом, — ответят — «Двенадцать». «Запоздали», скажет.

Через два года Старца постигла новая болезнь. Здоровье его, и без того слабое, совсем ослабело. С тех пор он уже не мог ходить в храм Божии и должен был причащаться в келлии. В 1868 г. состояние его здоровья было столь плохо, что стали терять надежду на поправление. Была привезена Калужская Чудотворная Икона Божией Матери. После молебна и келейнаго бдения и затем соборования, здоровье старца поддалось лечению, но крайняя слабость не покидала его во всю его жизнь.

Такия тяжелыя ухудшения повторялись не раз; Старец говорил о себе: «Иногда так прижмет, что думаю, вот конец!»

Трудно представить себе, как он мог, будучи пригвожденный к такому страдальческому кресту, в полном изнеможении сил, принимать ежедневно толпы людей и отвечать на десятки писем. На нем сбывались слова: «Сила Божия в немощи совершается». Не будь он избранным сосудом Божиим, через который Сам Бог вещал и действовал, такой подвиг, такой гигантский труд, не мог быть осуществим никакими человеческими силами. Животворящая Божественная благодать здесь явно присутствовала и содействовала.

Таким просветленным, пронизанным насквозь Божией благодатью и был в действительности великий старец о. Амвросий. «Совершенно соединивший чувства свои с Богом», говорит Лествичник, «тайно научается от Него словесам Его». Это живое общение с Богом и есть дар пророческий, та необыкновенная прозорливость, которой обладал о. Амвросий. Об этом свидетельствовали тысячи его духовных чад. От старца не было сокрыто, ни прошлаго, ни настоящаго, ни будущаго. Приведем слова о старце одной его духовной дочери: «Как радостно забьется сердце, когда, идя по темному лесу, увидишь в конце дорожки скитскую колокольню, а с правой стороны убогую келейку смиреннаго подвижника! Как легко на душе, когда сидишь в этой тесной и душной хибарке, и как светло кажется при ея таинственном полусвете. Сколько людей перебывало здесь! И приходили сюда, обливаясь слезами скорби, а выходили со слезами радости; отчаянные — утешенными и ободренными; неверующие и сомневающееся — верными чадами Церкви. Здесь жил «Батюшка» — источнике стольких благодеяний и утешений. Ни звание человека, ни состояние — не имели никакого значения в его глазах. Ему нужна была только душа человека, которая настолько была дорога для него, что он, забывая себя, всеми силами старался спасти ее, поставить на истинный путь. С утра и до вечера, удрученный недугом, Старец принимал посетителей, подавая каждому по потребности. Слова его принимались с верою и были законом. Благословение его, или особое внимание, считалось великим счастьем; и удостоившиеся этого выходили, крестясь и благодаря Бога за полученное утешение.

С утра и до вечера к нему приходили люди с самыми жгучими вопросами, которые он усваивал себе, которыми в минуту беседы жил. Он всегда разом схватывал сущность дела, непостижимо мудро разъясняя его и давая ответь. Но в продолжении 10–15 минут такой беседы решался не один вопрос, в это время о. Амвросий вмещал в своем сердце всего человека — со всеми его привязанностями, желаниями — всем его миром внутренним и внешним. Из его слов и его указаний было видно, что он любит не одного того, с кем говорит, но и всех любимых этим человеком, его жизнь, все, что ему дорого. Предлагая свое решение, о. Амвросий имел ввиду не просто одно само по себе дело, независимость могущих возникнуть от него последствии, как для лица, так и для других, но имея ввиду все стороны жизни, с которыми это дело сколько-нибудь соприкасалось. Каково же должно быть умственное напряжение, чтобы разрешать такия задачи? А такие вопросы предлагали ему десятки человек мирян, не считая монахов и полсотни писем, приходивших и отсылавшихся ежедневно. Слово старца было со властью, основанной на близости к Богу, давшей ему всезнание. Это было пророческое служение.

Для него не существовало тайн: он видел все. Незнакомый человек мог придти к нему и молчать, а он знал его жизнь и его обстоятельства и зачем он сюда пришел. Отец Амвросий разспрашивал своих посетителей, но внимательному человеку по тому как и какие вопросы он ставить, было ясно, что Батюшке все известно. Но иногда по живости природы, это знать выказывалось наружу, что всегда приводило старца в смущение. Однажды к нему подошел молодой человек из мещан с рукой на перевязи и стал жаловаться, что никак не может ее вылечить. У старца был еще один монах и несколько мирян. Не успел тот договорить: «болит, шибко болит», как старец его перебил: «И будет болеть, зачем мать обидел?» Но сразу смутился и продолжал: «ты ведешь–то себя хорошо ли? Хороший ли ты сын?»

Батюшку нельзя себе представить без участливой улыбки, от которой становилось как то весело, тепло и хорошо, без заботливаго взора, который говорит, что вот он сейчас для вас придумывает и скажет что–нибудь очень хорошее, без того оживления во всем — в движениях, в горящих глазах — с которым он вас выслушивает, и по которому вы хорошо понимаете, что в эту минуту он весь вами живет, и что вы ему ближе, чем сами себе.

От живости батюшки, выражение лица его постоянно менялось. То он с лаской глядел на вас, то смеялся с вами одушевленным молодым смехом, то радостно сочувствовал, если вы были довольны, то тихо склонял голову, если вы разсказывали что–нибудь печальное, то на минуту погружался в размышление. Когда вы хотели, чтобы он сказал, как вам поступить, то решительно принимался качать головой, когда он отсоветывал какую-нибудь вещь, то разумно и подробно глядя на вас, все ли вы понимаете, начинал объяснять, как надо устроить ваше дело.

Во все время беседы на вас зорко глядят выразительные черные глаза Батюшки. Вы чувствуете, что эти глаза видят вас насквозь, со всем, что в вас дурного и хорошаго, и вас радует, что это так, что в вас не может быть для него тайны.

Голос у Батюшки был тихий, слабый, — а за последние месяцы он переходил в еле слышный шепот.

Чтоб понять хоть сколько-нибудь подвижничество о. Амвросия, надо себе представить, какой труд говорить более 12 час. в день, когда язык от усталости отказывается действовать, голос переходит в шепот, и слова вылетают с усилием, еле выговариваемыя. Нельзя было спокойно смотреть на страшно изнеможеннаго старца, видя его голову, падающую на подушку; слыша, как язык его еле говорит, когда он при этом старался подняться, подробно разсуждать о том, с чем к нему приходили. Созидающая деятельность была у него в крови. Он часто научал других предпринять какое–нибудь дело, и когда к нему приходили сами за благословением на подобную вещь частные люди, он с горячностью принимался обсуждать и давать свои пояснения. Он любил бодрых, сообразительных людей, соблюдающих слова: «сам не плошай» — и давал благословение, а с ним и веру в удачу самым смелым предприятиям.

Один помещик, зять оптинскаго монаха, часто посещавший Оптину и Старца, однажды пришел к Батюшке, который к нему обратился со словами: «Говорят» (Батюшка очень любил употреблять слово «говорят» для прикрытая своей прозорливости) «говорят, около тебя выгодное имение продается, — купи».

Помещик удивился. — «Продается, батюшка — и как бы хорошо купить, да это мечта одна: имение большое, просят чистыми деньгами — хоть дешево, а у меня денег нет».

«Денег … повторил тихо батюшка, деньги–то будут». Потом они перешли к другим разговорам. На прощание о. Амвросий сказал: «Слышишь — имение–то купи». Помещик отправился домой на своих лошадях. По дороге жил его дядя, богатый, но страшно скаредный старик, избегаемый всей родней. Так случилось, что пристать было негде и пришлось заехать к дяде. Во время беседы дядя спрашивает: «Отчего ты не купишь имение, которое около тебя продается: хорошая покупка!» А тот отвечает: — «Что спрашиваешь, дядюшка! Откуда мне столько денег взять?» — «А если деньги найдутся: хочешь взаймы дам?» Племянник принял это за шутку, но дядя не шутил. Имение было куплено и новый владелец приехал распорядиться. Не прошло еще и недели, барину докладывают, что пришли купцы торговать лес. Лесь этого имения они хотели купить не весь, а часть его. Стали говорить о цене: «Мы с тобой, барин, торговаться не будем — цену сразу поставим», и назвали ту цену, за которое было куплено все имение. Приходит к батюшке состоятельный орловский помещик, и, между прочим, объявляет, что хочет устроить водопровод в своих обширных яблоневых садах. Батюшка уже весь охвачен этим водопроводом. «Люди говорят, — начинает он со своих обычных в подобных случаях слов, — люди говорят, что вот как всего лучше», — и подробно описывает водопровод. Помещик, вернувшись в деревню, начинает читать об этом предмете; оказывается, что батюшка описал последния изобретения по этой части. — Помещик снова в Оптиной. «Ну, что водопровод?» — спрашивает Батюшка. Вокруг яблоки гнили, а у этого помещика — богатый урожай яблок. Приехала к старцу почетная женщина, о которой сочли нужным немедленно доложить ему. — «У меня все равны — сказал старец, — мышка и маленькая, да пойди, поймай ее».

Мелочей для старца не существовало. Он знал, что все в жизни имеет цену и свои последствия; и потому не было вопроса, на который бы он не отвечал с участием и желанием добра. Однажды остановила Старца женщина, которая была нанята помещицей ходить за индюшками, но индюшки у нея почему-то колели и хозяйка хотела ее разсчитать.

«Батюшка! — обратилась она к нему со слезами, — сил моих нет; сама над ними не доедаю, — пуще глаз берегу, а колеют. Согнать меня барыня хочет. Пожалей меня, родимый». Присутствующие смеялись над ней. А Старец с участием спросил ее, как она их кормит, и дал ей совет как их содержать иначе, благословил ее и отпустил. Тем же, которые смеялись над ней, он заметил, что в этих индюшках вся ея жизнь. После сделалось известным, что индюшки у бабы уже не колели. Что касается исцелений, им не было числа и перечислите их в этом, кратком очерке невозможно. Эти исцеления Старец всячески прикрывал. Посылал больных в Пустынь к преп. Тихону Калужскому, где был источник. До старца Амвросия в этой Пустыни не было слышно об исцеленных. Можно думать, что преп. Тихон стал исцелять по молитве Старца. Иногда о. Амвросий посылал больных к свят. Митрофану Воронежскому. Бывало, что исцелялись на пути туда и возвращались назад благодарить Старца. Иногда он, как бы в шутку, стукнет рукой по голове и болезнь проходить. Однажды чтец, читавший молитвы, страдал сильной зубной болью. Вдруг старец ударил его. Присутствующие усмехнулись, думая, что чтец, верно, сделал ошибку в чтении. На деле же у него прекратилась зубная боль. Зная такую повадку Старца, некоторыя бабы обращались к нему: «Батюшка Абросим! Побей меня, у меня голова болит»..

Люди исцелялись не только от немощей, но и от неисцельных болезней. Приведем лишь один случай. Разсказывала Монахиня Шамординской общины Агриппина. «Весной 1882 года на Пасху заболело у меня горло, — образовалась в нем рана, и я не могла ни есть, ни пить. Доктор объявил, что у меня горловая чахотка, и я должна ожидать смерти. Отправилась к Батюшке. Он и говорит мне: «из колодезя, что за скитом, бери в рот воды, и ежедневно полощи горло до трех раз». Через три дня он сам позвал меня к себе. Доставь из под подушки три яйца и скушав желтки, вложи ль белки один в другой. Потом благословил о. Иосифу, келейнику, принести воды из колодезя. Благословив воду, он велел ею растереться, вернувшись к себе в келлию, а яичные белки съесть.

«По приходе в келлию, меня растерли водой, и дали мне яичные белки, которые я проглотила без боли. После этого я спала целые сутки и, проснувшись, почувствовала, что болезнь моя прошла, и я совершенно выздоровела. Не медля, я отправилась к Старцу. Монахини меня не узнали, подумав, что это не я, а родная моя сестра. Батюшка же меня встретил и благословил, сказав, что меня исцелил св. Тихон Калужский. С тех пор я не страдала горлом. Когда я объявила доктору о своем исцелении, он сказал, что это совершилось надо мною чудо, и что болезнь моя естественными средствами не могла быть излечена».

Автор настоящей книги Иван Михайлович Концевич во время войны в 1915 г. провел летние каникулы в Оптиной Пустыни. Ежедневное хождение в скит всегда было поучительно для молодого студента, но старцы, занятые приезжими посетителями, которые к ним приходили со всякими скорбями, специально не уделяли времени юному пришельцу. Они отдали его «на воспитание» отцу Иосифу (Полевому) опытному в духовной жизни, прожившему в Оптиной десятки лет. В миру — директор банка, он был широкообразованным человеком. В течение двух месяцев, проведенных И. М. в Оптиной, часто, после церковных служб, о. Иосиф приглашал И. М. в свою келью. В беседе с ним перед молодым студентом раскрывался духовный мир.

От о. Иосифа И. М. услышал случай из жизни старца Амвросия, не попавший в его жизнеописания.

Однажды старец Амвросий, согбенный, опираясь на палочку, откуда–то шел по дороге в скит. Вдруг ему представилась картина: стоите нагруженный воз, рядом лежит мертвая лошадь, а над ней плачет крестьянин. Потеря лошади–кормилицы в крестьянском быту ведь сущая беда! Приблизившись к павшей лошади, Старец стал трижды медленно ее обходить. Потом, взяв хворостину, он стегнул лошадь, прикрикнув на нее: «Вставай, лентяйка!», и лошадь послушно поднялась на ноги.

Старец поучал народ народными же пословицами и поговорками с присущим ему юмором. Самую глубокую мудрость вкладывал он в меткия и остроумныя слова, для более легкаго усвоения и запоминания.

Напр., «Где просто, там ангелов со сто, а где мудрено — там ни одного». «Не хвались горох, что ты лучше бобов: размокнешь — сам лопнешь». «Отчего человек бывает плох? — Оттого, что забывает, что над ним Бог».

«Кто мнит о себе, что имеет нечто, тот потеряет».

«Благое говорить — серебро разсыпать, а благоразумное молчание — золото».

Одной особе, стыдившейся признаться в грехе, он сказал: «Сидор да Карп в Коломне проживают, а грех да беда с кем не бывают?» Она залилась слезами, бросилась Старцу в ноги, и призналась в своем грехе. «Праведных ведет в царство Божие Апостол Петр, а грешных Сама Царица Небесная».

В день  всех святых Батюшка сказал: «Все они были, как и мы, грешные люди, но покаялись и, принявшись за дело спасения, не оглядывались назад, как жена Лотова». На замечание, что мы все смотрим назад, Батюшка пояснил: «за то и подгоняют нас розгами и бичем, т.е. скорбями да неприятностями, чтобы не оглядывались».

Осуждавшей других, Старец сказал:

«… у них, м. б., есть такое тайное добро, которое выкупает все другие в них недостатки, и которых ты не видишь. В тебе же много способности к жертве. Но Господь сказал: Милости хочу, а не жертвы. А милости–то у тебя и мало… Свои жертвы видишь и ими превозносишься. Смиряйся больше духом, — смирение и дела заменяет. Терпи все невзгоды и предавайся Богу».

Такими и многими другими словами поучал и спасал приходящий к нему народ.

Но Старцу, как и другим святым, было свойственно являться, по мере нужды, людям, находившимся в обстоянии, или наяву, или во сне, для оказания им помощи. Вот несколько случаев.

Прибыл к старцу в Шамордино человек Божии, именем Гаврюша, лет сорока от роду, один из тех, кого Господь уподобил детям, сказав, что таковых есть Царствие Божие (Лук. 18,16). Он жил в Ливенском уезде Орловской губернии и был разслаблен, трясся всем телом и еле мог говорить и принимать пищу. Ноги его не действовали; он лежал и молился Богу. Замечали, что ему многое открыто. Последнюю весну ему явился о. Амвросий и он встал на ноги и объявил, что идет в Шамордино. Но т. к. ноги его были весьма слабы и походка неровная, то мать хотела его везсти по железной дороге, но он пошел пешком. Старца он встретил под Шамординым. Тот тихо ехал откуда–то. Вокруг него был народ. — «Батюшка!», закричал Гаврюша своим малопонятным языком, — «ты меня звал, я пришел». Батюшка тотчас вышел из экипажа, подошел к нему и сказал: «здорово, госте дорогой! Ну, живи тут» …

Передавал скитский иеромонах Венедикт: г–жа Карбонеер была тяжко больна, и лежала на одре несколько дней, не вставая. В одно время она увидела, что старец Амвросий входит в ея комнату, подходит к постели, берет ее за руку и говорит: «вставай, полно тебе болеть». Она в то же время почувствовала себя настолько крепкою, что могла встать и на следующей день  отправилась пешком из г. Козельска в Шамордино, где проживал тогда Батюшка, и поблагодарить его за исцеление. Батюшка ее принял, но разглашать об этом до кончины своей не благословил. Другой разсказ: «Выйдя из ограды, я обратил внимание на какое–то особое движение в группе женщин. Какая–то довольно пожилая женщина, с болезненным лицом, сидя на пне, разсказывала, что она шла с больными ногами пешком из Воронежа, надеясь, что старец Амвросий исцелит ее, и, что, пройдя пчельник, в семи верстах от монастыря, она заблудилась, выбилась из сил, попав на занесенныя снегом тропинки, и в слезах упала на сваленное бревно, но что к ней подошел какой–то старичок в подряснике и скуфейке, спросил о причине ея слез и указал ей клюкою направление пути. Она пошла в указанную сторону и, повернув за кусты, тотчас увидела монастырь. Все решили, что это монастырский лесник; в это время на крыльце показался келейник, который спросил: «где тут Авдотья из Воронежа?» Все молчали, переглядываясь. Келейник повторил свой вопрос громче, прибавив, что ее зовет Батюшка. — «Голубушки мои! Да ведь Авдотья из Воронежа, я сама и есть!» воскликнула разсказчица с больными ногами. Все разступились и странница, проковыляв до крылечка, скрылась в его дверях.

Она вышла через 15 мин. и на вопросы, рыдая, отвечала, что старичок, указавший ей дорогу в лесу был никто иной, как сам о. Амвросий или кто либо уж очень похожий на него. Что ж это такое? Сам о. Амвросий зимой никогда не выходил из кельи, а похожаго на него в монастыре нет. И как он мог в самый момент ея прихода к его «хибарке» знать кто она и откуда пришла? — спрашивает себя очевидец.

О. Амвросий, явившийся наяву трижды, настойчиво будил одну сельскую матушку, говоря, что сейчас ея мужа убьют. Бросившись к мужу, ей действительно удалось помешать совершиться убийству. Этот разсказ стал известен в Оптиной Пустыни от нея лично, когда она приехала благодарить старца за спасение.

А вот разсказ слепого монаха о. Иакова, взятый из дневника «На берегу Божией Реки», печатавшагося в Троице–Сергиевой Лавре.

«Было это», говорит он, «лет двадцать пять тому назад. В то время я еще был только рясофорным послушником и нес послушание канонарха. Как–то раз случилось мне сильно смутиться духом, да так смутиться, что хоть уходи из монастыря. Как всегда бывает в таких случаях, вместо того, чтобы открыть свою душевную смуту старцу, — а тогда у нас старцем был великий батюшка о. Амвросий, — я затаил ее в своем сердце и тем дал ей такое развитие, что почти порешил в уме уйти и с послушания, и даже вовсе разстаться с обителью. День  ото дня помысел этот все более и более укреплялся в моем сердце и, наконец, созрел в определенное решение: уйду! здесь меня не только не ценят, но еще и преследуют: нет мне здесь места, нет и спасения! На этом решении я и остановился, а старцу, конечно, решетя своего открыть и не подумал. В таких случаях, подобных моему, теряется и вера к старцам — такие же, мол, люди, как и мы все грешные… И, вот, придя в келью от вечерняго правила, — дело было летом, — я в невыразимой тоске прилег на свою койку, и сам не заметил, как задремал. И увидел я во сне, что пришел я в наш Введенский собор, а собор весь переполнен богомольцами, и все богомольцы, вижу я, толпятся и жмутся к правому углу трапезной собора, туда, где у нас обычно стоите круглый год плащаница до выноса ея к Страстям Господним.

— «Куда», спрашиваю, «устремляется этот народ?»

— «К мощам», отвечают, «Святителя Тихона Задонскаго!»

Да, разве, — думаю я, Святитель у нас почивает? — ведь он в Задонске! Тем не менее и я направляюсь вслед за другими богомольцами к тому углу, чтобы приложиться к мощам великаго Угодника Божия. Подхожу и вижу: стоит передо мною на возвышении рака; гробовая крышка закрыта и народ прикладывается к ней с великим благоговением. Дошла очередь и до меня. Положил я перед ракой земной поклон и только стал восходить на возвышение, чтобы приложиться, смотрю — открывается передо мной гробовая крышка и во всем святительском облачении из раки подымается сам Святитель Тихон. В благоговейном ужасе падаю я ниц; и пока падаю, вижу, что это не Святитель Тихон, а наш старец Амвросий, и что он уже не стоить, а сидит и спускает ноги на землю, как бы желая встать мне навстречу …

«Ты что это?» — прогремел надо мной грозный старческий голос. — «Простите, батюшка, Бога ради», пролепетал я в страшном испуге.

— «Надоел ты мне со своими «простите»!» — гневно воскликнул старец. Передать невозможно, какой объял в ту минуту ужас мое сердце, и в ужасе этом я проснулся.

Вскочил я тут со своей койки, перекрестился … В ту же минуту ударили в колокол к заутрени, и я отправился в храм, едва придя в себя от виденнаго и испытаннаго.

Отстоял я утреню, пришел в келью и все думаю: чтоб значил, поразивший меня сон? Заблаговестили к ранней обедне, а сон у меня все не выходит из головы, — я даже и отдохнуть не прилег в междучасие между утреней и ранней обедней. Все, что таилось во мне и угнетало мое сердце столько времени, все это от меня отступило, как будто и не бывало и только виденный мною сон один занимал все мои мысли.

После ранней обедни я отправился в скит к старцу. Народу у него в это утро было, кажется, еще более обыкновеннаго. Кое–как добрался я до его келейника о. Иосифа, и говорю ему:

— «Мне очень нужно батюшку видеть».

— «Ну», — отвечает он, — «вряд ли, друг, ты ныне до него доберешься: сам видишь, сколько народу! да и батюшка что–то слаб сегодня».

Но я решил просидеть хоть целый день, только бы добиться батюшки. Комнатку, в которой, изнемогая от трудов и болезней, принимал народ на благословение старец, отделяла от меня непроницаемая стена богомольцев. Казалось, что очередь до меня никогда не дойдет. Помысел мне стал нашептывать: уйди! все равно не дождешься!… Вдруг слышу голос Батюшки:

— «Иван» (меня в рясофоре Иваном звали), «Иван, пойди скорей ко мне сюда!»

Толпа разступилась и дала мне дорогу. Старец лежал весь изнемогши от слабости на своем диванчике.

«Запри дверь», сказал он мне еле слышным голосом. Я запер дверь и опустился на колени перед старцем.

«Ну», сказал мне батюшка, «а теперь разскажи мне, что ты во сне видел!» Я обомлел: ведь, о сне этом только и знали, что грудь моя и подоплека. И при этих словах, изнемогший старец точно ожил, приподнялся на своем страдальческом ложе, и бодрый, и веселый стал спускать свои ноги с дивана на пол совсем так, как он их спускал в моем сновидении. Я до того был поражен прозорливостью батюшки, особенно тем способом, которым он открыл мне этот дар благодати Божественной, что я вновь, но уже въяве, пережил то же чувство благоговейнаго ужаса и упал головой в ноги старца. И над головой услышал я его голос:

«Ты что это?» «Батюшка», чуть слышно прошептал я, «простите, Бога ради!» И вновь услышал я голос старца:

«Надоел ты мне со своими «простите»!»

Но не грозным укором, как в сновидении, прозвучал надо мною голос батюшки, а той дивной лаской, на которую он один и был способен, благодатный старец.

Я поднял от земли свое мокрое от слез лицо, а рука отца Амвросия с отеческой нежностью уже опустилась на мою бедную голову и кроткий голос его ласково мне выговаривал:

«Ну и как мне было иначе вразумите тебя, дурака?», кончил такими словами свой выговор Батюшка.

А соне так и остался ему не разсказанным; да что его было и разсказывать, когда он сам собою разсказался в лицах! И с тех пор и до самой кончины великаго нашего Старца, я помыслам вражиим об уходе из Оптиной не давал воли».

«Батюшка», обратился к о. Иакову слушатель его повествования, «ну, а после о. Амвросия к кому вы прибегаете со своими скорбями и помыслами?» «Куда теперь ходить убогому Иакову?» — ответил он на этот вопрос, «храм Божии да келья, — только и есть у слепого две привычныя дороги, по которым он ходит с палочкой и не спотыкается. А в больших скорбях Сам Бог не оставляет Своею милостью. Было это, скажу я вам, осенью позапрошлаго года. В моей монашеской жизни совершилось нечто, что крайне разстроило весь мой духовный мир. В крайнем смущении, даже в гневе, провел этот день, когда мне эта скорбь приключилась, и в таком состоянии духа достиг я время совершения своего келейнаго правила. Прибизительно в девять часов вечера того памятнаго дня, ни мало не успокоившись и не умиротворившись, я без всякаго чувства, только лишь по 36–летней привычке, надел на себя полумантию, взял в руки четки и стал на молитву в святом углу, перед образницей. К тому времени, когда со мной случилась эта скорбь, я уже почти совсем ослеп мог видеть только дневной свет, а предметов уже не видел… Так, вот, стал я на молитву, чтобы совершите свое правило, хочу собраться с мыслями, хочу привести себя в молитвенное настроение, но чувствую, что никакая молитва мне не идет и не пойдет на ум. Настроение моего духа было, приблизительно, такое же, как тогда, двадцать пять лет тому назад о чем я вам только что разсказывал. Но тогда жив был еще о.

Амвросий, думал я, старец мой от дня моего поступления в обитель, ему была дана власть надо мной, а теперь я и убог и совершенно одинок духовно — что мне делать? Оставалось одно: изливать свои гневныя чувства в жестоких словах негодования, что я и делал. Укорял я себя в этом всячески, но остановите своего гнева не мог.

И, вот, совершилось тут со мною нечто странное и необычайное: стоял я перед образами, перебирая левой рукой четки, и внезапно увидел какой–то необыкновенный ослепительный свет. Глазам моим представился ярко освещенный этим светом цветущий луг. И вижу я, что иду по этому лугу сам, и трепещет мое сердце от прилива неизведаннаго еще мною сладкаго чувства мира души, радости, совершеннейшаго покоя и восхищения от красоты и этого света и этого неизобразимо–прекраснаго луга. И когда я в восторге сердечном созерцал всю радость и счастье неземной красоты этой, глазам моим в конце луга представилась невероятно крутая, высочайшая, совсем отвесная гора. И пожелало мое сердце подняться на самую вершину горы этой, но я не дал воли своему желанию, сказав себе, что человеческими усилиями не преодолеть страшной крутизны этой. И как я только помыслил, в то же мгновение очутился на вершине горы, и из вида моего пропал тот прекрасный луг, по которому я шел, а с горы мне открылось иное зрелище: насколько мог обнять мой взор, открывшееся передо мной пространство, оно все было покрыто чудной рощей, красоты столь же неизобразимой человеческим языком, сколь и виденный раннее луг. И по роще этой были разсеяны храмы разной архитектуры и величины, начиная от обширных и величественных соборов и кончая маленькими часовнями, даже памятниками, увенчанными крестами. Все это сияло от блеска того же яркаго, ослепительнаго света, при появлении котораго предстало восхищенным глазам моим это зрелище. Дивясь великолепию этому, иду по горе и вижу, что предо мною вьется, прихотливо изгибаясь, узкая горная тропинка. И говорит мне внутреннее чувство сердца моего: тебе эта тропинка хорошо знакома, — иди по ней смело, не заблудишься! — Я иду и, вдруг, на одном из поворотов вижу: сидит на камне незнакомый мне благообразный старец — таких на иконах пишут. Я подхожу и спрашиваю:

«Батюшка, благословите мне сказать, что это за удивительная такая роща и что это за храмы?»

«Это», — ответил мне старец, — «обители Царя Небеснаго, ихже уготова Господь любящим Его».

И когда говорил со мною старец, я увидел, что из всех этих храмов ближе всех стоит ко мне в этой дивной роще великолепный, огромных размеров храм, весь залитый сиянием дневного света. Я спросил старца: «Чей это, батюшка, храм?»

«Этот храм», ответил он мне, «Оптинскаго старца Амвросия».

В это мгновение я почувствовал, что из рук моих выпали четки и, падая, ударили меня по ноге.

Я очнулся.

И, как стал я в 9 часов на молитву, в том же положении я и очнулся от бывшаго мне видения: стою в полумантии пред своими иконами, только стенные часы мои мерно постукивают маятником. Заблаговестили к заутрени: был час по полуночи.

Видение мое продолжалось, таким образом, четыре часа. И отпала от меня всякая скорбь, и со слезами возблагодарил я Господа, утешившаго меня за молитвы, того приснопамятнаго, чей храм в обителях Царя Небеснаго стоял ко мне ближе всех остальных виденных мною храмов.

Но далеко не всем давалось видеть старца Амвросия во время его жизни в ореоле его святости и понимать все его действия, как совершаемая по наитию Свыше. Требовалась духовная восприимчивость. Но вот несколько разсказов тех лиц, которыя сподобились видеть старца в состоянии благодатнаго озарения.

«Отец Амвросий не любил молиться на виду. Келейник, читавший правило, должен был стоять в другой комнате. Читали молебный канон Богородице. Один из скитских иеромонахов решился в это время подойти к Батюшке. Глаза о. Амвросия были устремлены на небо, лицо сияло радостью, яркое сияние почило на нем, так что этот священноинок не мог его вынести.

Такие случаи, когда исполненное дивной доброты лицо старца, чудесно преображалось, озаряясь благодатным светом, почти всегда происходили в утренние часы во время, или после его молитвеннаго правила.

Однажды Старец с вечера назначил прийти к себе двум супругам, имевшим до него важное дело, в тот час утра, когда он не начинал еще пpиeмa. Они вошли к нему в келлию. Старец сидел на постели в белом монашеском балахоне и в шапочке. В руках у него были четки. Лицо его преобразилось. Оно особенно как–то просветлело, и все в келлии его приняло вид какой–то торжественности. Пришедшие почувствовали трепет, и вместе с тем их охватило невыразимое счастье. Они не могли промолвите слова, и долго стояли в забытьи, созерцая лик старца. Вокруг было тихо и Батюшка молчал. Они подошли под благословение. Он безмолвно осенил их крестным знамением. Они еще раз окинули взором эту картину, чтобы навсегда сохраните ее в сердце. Старец все с тем же преображенным ликом был погружен в созерцание. Так они и вышли от него, не сказав ни слова.

Другой случай. Пришел, по обычаю, к Старцу, в конце утренняго правила его письмоводитель скитский иеромонах Венедикт. Старец, отслушав правило, сел на свою кровать. О. Венедикт подходит под благословение, и к великому своему удивлению, видит лицо Старца светящимся. Но лишь только он получил благословение, как этот дивный света скрылся.

Спустя немного времени, о. Венедикт опять подошел к Старцу, когда уже тот находился в другой келье и занимался с народом, и в простоте своей спросил: «Или вы, Батюшка, видели какое видение?» Старец не сказал ему ни слова, только слегка стукнул по голове его рукой: знак старческаго благоволения.

Еще разсказ вышеупомянутаго о. игумена Марка. «В бытность Старца в Шамординской обители», пишет он, «однажды на Страстной неделе я, как готовивший к причастию Божественных Таин, вхожу к нему в келью для исповеди, и к изумлению моему вижу на его лице полную сосредоточенность, глубокое внимание к чему–то им созерцаемому и трепетное благоговение. Лицо его при этом было покрыто радостным румянцем. Увидев cиé, я поддался обратно из кельи, я только спустя некоторое время, вошел к старцу»., А Шамординсия монахини сказывают, что им нередко приходилось видеть лицо Старца прославленным неземною славою.

Преданная духовная дочь записала следующее:

«Батюшка говорил с кем–то в толпе, и смотрел прямо на кого–то. Вдруг я вижу, из глаз его, на кого–то устремленных, вышли два луча, как бы солнечных. Я замерла на месте. И все время так было, пока Старец смотрел на кого–то».

«В келье его горели лампадки и маленькая восковая свечка на столике. Читать мне по записке было темно и некогда. Я сказала, что припомнила, и то спеша, а затем прибавила: «Батюшка, что сказать вам еще? В чем покаяться? — забыла». Старец упрекнул меня в этом. Но вдруг он встал с постели, на которой лежал. Сделав два шага, он очутился на середине своей келлии. Я невольно на коленях повернулась за ним. Старец выпрямился во весь свой рост; поднял голову и воздел свои руки кверху, как бы в молитвенном положении. Мне представилось в это время, что стопы его отделились от пола. Я смотрела на освещенную его голову и лицо. Помню, что потолка в келье как будто не было, он разошелся, а голова Старца, как бы ушла вверх. Это мне ясно представлялось. Через минуту Батюшка наклонился надо мной, изумленной виденным, и, перекрестив меня, сказал следующия слова: «Помни, вот до чего может довести покаяние. Ступай». Я вышла от него шатаясь и всю ночь проплакала о своем неразумии и нерадении. Утром нам подали лошадей и мы уехали. При жизни старца я никому не смела разсказать этого. Он мне раз навсегда запретил говорить о подобных случаях, сказав с угрозою: «А то лишишься моей помощи и благодати».

Основание Шамординскаго монастыря


Шамордино расположено в восхитительной местности — на широкой луговине над крутым обрывом. Густой лиственный лес лепится по почти отвесному скату. А там, глубоко внизу, изгибается серебряной лентой речка Сирена. За нею привольные луга, а дальше взбегающая кой–где холмистыми перекатами равнина, сливается с горизонтом, оттенками в иных местах далекими борами или перелесками.

Усадьба Шамордино в версте от деревни того же имени и в стороне от большой калужской дороги и принадлежала небогатому помещику Калыгину, жившему здесь со старушкой–женой. В 1871 г. имение это в 200 десятин земли было куплено послушницею старца, вдовою помещицей Ключаревою (в иночестве Амвросия); и она, и покойный ея муж, богатый помещик Ключарев, чрезвычайно уважали старца, и во всем ему подчинялись. Они по благословению старца, разлучась друг с другом, проходили жизнь иноческую. Вот эта мать Амвросия и стала владетельницею Шамордина. За год до продажи имения, старику Калыгину было видете: ему представлялась в его имении церковь в облаках. У матери Амвросий были две внучки–близнецы, от ея единственнаго сына. Потеряв первую жену, мать этих девочек, молодой Ключарев женился вторично, а девочки жили у бабушки. Для этих внучек мать Амвросия и отвела Шамординскую усадьбу, где все было поновлено, поставлен новый дом. Мать Амвросия часто приезжала в Шамордино, из Оптиной, где она постоянно жила в особом корпусе в окрестностях монастыря. Посещал усадьбу и старец, от котораго не раз слыхали тут слово: «у нас здесь будет монастырь». Ходить, бывало, старец по усадьбе, осматривает все, вдруг остановится на каком-нибудь месте, велит вымерить его длину и ширину и поставить колышки. Уже тогда, зная по прозорливости своей, что здесь возникнет обитель, старец обдумывал и прикидывал, где какия будут постройки.

В Шамордине вместе с маленькими барышнями Ключаревыми поселились некоторыя бывшия крепостныя матери Амвросии, искавшия тишины и молитвы, так что жизнь здесь шла вроде монашеской.

Бабушка, уверенная, что внучки ея будут жить в миру, старалась дать им хорошее светское воспитание. Когда они стали подрастать, бабушка просила старца благословите ей приискать для них француженку, чтобы их обучить бегло говорить по-французски и следить, чтобы они одевались наряднее. Но старец не позволил ей этого сделать, что ее сильно огорчило.

Девочки были крестницами старца и с ранняго детства отличались глубокой набожностью. Они часто молились, очень любили оптинския длинныя службы и так твердо знали порядок богослужения, что сами проводили всенощныя. Они подвижничали, отказывались от мяса и ели лишь по убеждению отца Амвросия. Бабушка выражала опасения, что они повредят тем свое здоровье, а старец отвечал ей: «пусть молятся — они слабаго здоровья». Старушка не понимала слов прозорливаго старца, который другим прямо говорил о своих крестницах: «Ничего, они знают, что готовятся туда». Желая обезпечить благосостояние внучек и вследствие настойчивых советов старца, мать Амвросия приобрела еще три дачи: Руднево, Преображенское и Акатово, не совсем понимая, к чему покупается такое количество леса, точно собираются строите целый город. Положила она на имя внучек и капиталец, причем было оговорено, что в случае смерти их, в Шамординской усадьбе должна быть устроена женская община, и для обезпечения ея дела послужат три упомянутыя дачи и капитал, положенный на имя барышень Ключаревых.

13 марта 1881 г. мать Амвросия скончалась, и оставшияся после нея еще в большем сиротстве десятилетия внучки, унаследовав эти имения, продолжали жить со своими нянями, воспитательницей и сестрами–послушницами в Шамордине.

Так прошел год. Сиротки–сестры Вера и Любовь жили тою же тихою жизнью, горячо любя друг друга и никогда не разставались. Они не знали детских шалостей, одевались просто, ценили иноческую жизнь, монашеское богослужение. В крестницах старца все сильнее разгорался огонёк любви к Богу. Не раз говорили они своим няням: «Мы не хотим жить более двенадцати лет: что хорошаго в этой жизни?»

Между тем отец их не одобрял уединенную жизнь сестер и определил их в Орел в пансион; на лето 1883 года была приготовлена для них дача. Всей душой рвались сиротки из непривычнаго для них мира под крылышко старца Амвросия. В мае они, прежде чем поселиться на даче, приехали в Оптину. Тридцать перваго мая обе они заболели дифтеритом. Их положили в разных комнатах, исповедывали, приобщили. Пока хватало у них сил, они часто писали к батюшке записочки, в которых просили его св. молитв и благословения.

4–го июня скончалась Вера, а за нею последовала Любовь. Теперь нужно было во исполнение воли матери Амвросии учреждать в Шамордине женскую общину.

Шамординская обитель прежде всего удовлетворяла ту горячую жажду милосердия к страждущим, которою всегда полон был о. Амвросий. Сюда он посылал многих безпомощных.

Приходит к батюшке молодая женщина, оставшаяся больною вдовою в чужой семье. Свекровь ее гонит и говорит: «Ты, горемычная, хоть бы удавилась: тебе не грех». Старец выслушивает ее, всматриваясь в нее, и говорит: «Ступай в Шамордино». Муж бросил тяжко больную жену: ее летом привезли к старцу. Батюшка вышел к ней, благословил и шутливо проговорил: «Ну, этот хлам–то у нас сойдет: отвезите ее в Шамордино». Из безприютных детей составился обширный Шамординский приют. Старец любил, бывая в Шамордине, приходить в этот приют. Дети нежно теснились к нему и он садился среди них на лавку. Они запевали ему, сочиненную в честь его песне: «Отец родной», или пели тропарь Казанской иконе, которой посвящена обитель. При детском пении, переполненное любовью сердце старца трепетало и слезы ручьем текли по бледным, впавшим щекам его.

Число сестер старцевой обители под конец превысило пять сотен. Был воздвигнут громадный многоглавый храм, замечательная трапеза и благотворительная деятельность все более и более расширялась.

Первой настоятельницей обители была Софья Мих. Астафьева, рожденная Болотова, окончившая жизнь в подвигах. Затем игумения Евфросиния, усердная послушница старца. Последняя была м. Валентина. Скажем несколько слов о первой шамординской игумении Софии, рожденной Болотовой, сестры оптинскаго иеромонаха–художника о. Даниила Болотова. Мать София была незаменимой помощницей Старца по устроению юной обители его, что называется правой рукой. К сожалению, ея управление продолжалось недолго. Разумная, хорошо понимавшая и жизнь духовную и дела хозяйственныя, всею душой преданная Старцу, она, под его непосредственным руководством, вступив на путь иноческой жизни и приняв самое тяжелое в обители послушание начальницы, стала подвизаться с великою ревностью. В мокрую, холодную погоду в осеннее время, случалось по целому дню, с утра и до вечера, ходила она сама по всей обители, следя за всеми монастырскими работами, и уж к ночи возвращалась в свою келлию, вся промокшая и прозябшая. Эти труды и заботы, в соединении с строгой подвижнической жизнью, вскоре сломили ея крепкое здоровье. Кроме того, мать София несла еще личный крест: отрекшись от мира, она пожертвовала своим материнским чувством к дочери, которую теперь уже не она воспитывала. Много было ею пролито слез в ночной тиши. Она постепенно стала чахнуть и, мало–по–малу таяла, как свеча; наконец, 24 января 1888 г. уснула вечным сном праведницы, получив от Господа воздаяние, соответствующее ея великой ревности и трудам. Старец Амвросий, при воспоминании о ней, говаривал нередко с особенным чувством умиления: «Ах, мать! Обрела милость у Бога!» Ввиду увеличивающагося все время числа сестер в обители, старец Амвросий не мог сам быть духовником каждой из них. Потому он передал многих духовничеству отца иеросхимонаха Анатолия (Зерцалова), который относился к ним с самой заботливой отеческой любовью, как это видно из его «Писем к монахиням». Вначале ея деятельности мать София нашла в Шамордине всего лишь очень скромныя строения: деревянный дом с домашней церковью и несколько изб для жилья сестер. Вот и все! Ни денег, ни имущества, ни запасов. А между тем население обители с каждым днем увеличивалось. Старец посылал в обитель не только работоспособных сестер, но еще больше больных и калек. Кроме того, к нему приносили детей, брошенных на произвол судьбы. Бедныя дети, покрытыя грязными тряпками, часто с золотушными ранами на теле — всех их он посылал в Шамордино. Население все увеличивалось, а средства уменьшались. Но мать София не падала духом. Как магните притягивает железо, так обаятельная личность матери Софии стала привлекать в обитель самых разнообразных лиц: дворян, купцов, ремесленников, благотворительницу занимавших всевозможное положение в обществе. Постепенно Шамордино стало отстраиваться, украшаться зданиями, твердо водворился устав Оптиной пустыни. Но, увы! как выше сказано недолго наслаждалась Обитель миром и духовной радостью под ея водительством. По кончине матери Софии, старцем была избрана настоятельницей мать Евфросиния Розова. Столь же глубоковерующая, столь же преданная старцу, она не имела блестящих талантов администратора и духовнаго вождя, какими отличалась м. София. И старцу пришлось взять на себя все хлопоты по устройству обители, для чего он посещал лично обитель не один раз, и где он и скончался в 1891 году 10 октября, зазимовав там по случаю болезни. Старец отбыл в Шамордино летом 1890 г. Жизнь его там была сопряжена с многими трудностями. «Матери и сестры, я у вас здесь на кресте!», говорил он монахиням. И, действительно, жизнь его, по словам близких лиц, была в это время невозможно трудная. Ни днем, ни ночью он не имел покоя и по неудобству помещения (которое до самой его кончины все только устраивалось и подготовлялось и от множества дел и окружавшаго его народа. Болело сердце его и за оптинцев, оставшихся без своего духовнаго руководителя. Когда являлся к нему кто–нибудь из них, Батюшка уже не заставлял его долго ждать, — а с особенною любовью принимал и утешал. После Пасхи 1891 г. настоятельница обители тяжко заболела и ослепла. Она хотела подать в отставку, но старец не благословил. «Сама не подавай, а если велит подать начальство, то подай». К довершению всех скорбей, епархиальное начальство негодовало на него за его отлучку из Оптиной, что особенно обострилось к концу его жизни. Были придуманы всякия клеветы на Старца. Уже вначале 1891 г. Старец знал, что ему предстоит скоро умереть. 1–го января, разсказывают сестры, в самый первый день  1891 года утром, после обедни, батюшка вышел к сестрам особенно задумчивым, серьезным; сев на диван, он неожиданно начал читать стихотворение: — «Лебедь на брегах Меандра песне последнюю поет». — А мы, шутливо заметил Старец, могли бы переделать так: «Лебедь на брегах Шамандра песне последнюю поет» — и объяснил, что лебедь поет только одну песне — это перед своей кончиной.

Тогда никто не понял, что он говорил о себе, о своей кончине в том году. Предчувствуя ее, он особенно поспешно старался устроить монастырь. Так было построено много новых келлии в Шамордине, благоустроен хутор в Руднево, в котором Старец предсказал, что будет церковь, что и совершилось после его кончины. В конце сентября Старец заболел болезнию ушей, соединенной с инфлуэнцией и постепенно начал таять … Между тем недовольный архиерей собирался лично явиться в Шамордино и в своей карете вывезти Старца. К нему обращались сестры с вопросами: «Батюшка! Как нам встречать Владыку?» Старец отвечал: «Не мы его, а он нас будет встречать!» — «Что для Владыки петь?» Старец сказал: «Мы ему пропоем аллилуия». И действительно, архиерей застал старца уже в гробу и вошел в церковь под пение «аллилуия». Траурная процессия с гробом старца, сопровождалась более чем тысячной толпой. Шел дождь, но свечи не гасли. По дороге из Шамординой в Оптину Пустынь останавливались у каждой деревни и служили литию. На другой день  было совершено отпевание архиерейским служением и произнесен ряд знаменательных слов. Смерть старца была всероссииским горем, но для Оптиной и Шамордина и для всех духовных чад оно было безмерно.

Шамординский монастырь со строющимся собором, с его множеством насельниц, детским приютом и призреваемыми калеками остался без своего попечителя и прилива средств. Но вот, что нам стало известно из бесед с шамординской монахиней м. Александрой Гурко. Чайный торговец Перлов с семьей были в числе духовных чад старца. Ему явилась во сне Божия Матерь и велела принять на себя попечение о Шамординской обители. Перлов отвечал, что на нем лежит бремя чайной торговли. Но Матерь Божия обещала ему взять на Себя эту торговлю. После этого Перлов уже не щадил ни сил ни средств для помощи Шамординской обители. Туда потек его капитал.

В Оптиной Пустыни было принято пить Перловский чай, этому следовали и верные оптинские посетители. Пишущие эти строки обратились к прот. о. Иоанну Григору–Клочко, который хоронил в Париже госпожу Перлову, с просьбой написать нам все, что ему о ней известно. Ответ был такой: «Письмо от 5–го сентября 1956 г. Относительно старушки Перловой (она была в тайном постриге), умершей от молниеносной грудной жабы, то она, как мне разсказывали дети, в течение получаса разговаривала с необычайной радостью на лице с оптинскими старцами, называя их поименно. Дети думали, что она бредите и всячески лаской старались успокоите ее, а она, переводя на них совершенно ясный взгляд, говорила: «ну, как вы не понимаете, как там хорошо». И опять взгляд в неведомую даль и продолжение восторженной беседы. Я немало видел покойниц, старых людей, но такого светлаго лица, как было у покойной, не запомню, — оно точно светилось, как освещенный фарфор».

Глава 11. Константин Николаевич Леонтьев (1831–1891)


Константин Николаевич Леонтьев нашел покой и умиротворение у ног старца Амвросия, как раньше у ног старца Макария — другой оптинец — Иван Васильевич Киреевский.

Это были совершенно различные люди: Киреевский был воплощением кротости и внутренней гармонии, Леонтьев, наоборот, при личной глубокой доброте, был с молодых лет обуреваем многими страстями, на борьбу с которыми ушла вся его зрелая жизнь. Началом этому послужило чудо исцеления его от холеры в Салониках. Он тогда же хотел принять монашество, но Афонские старцы о.о. Иероним и Макарий не согласились его постричь, находя это преждевременным. Медик, дипломат, философ, литератор и под конец — монах, К. Н. был человеком исключительной глубины и блеска ума, и, как о нем выразился Бердяев: «К. Леонтьев был необычайно свободный ум, один из самых свободных русских умов, ничем не связанный, совершенно независимый». Между тем он при жизни не встретил в русском обществе ни признания, ни понимания. «Может быть, после моей смерти обо мне заговорят», сказал он, «а, вероятно, теперь на земле слава была бы мне не полезна, и Бог ее мне не дал». Розанов выразился о нем так: «Прошел великий муж по Руси и лег в могилу. Ни звука при нем о нем. Карканеем ворон он встречен и провожен». Какая же была тому причина? Тот же Розанов в той же статье в «Новом Времени», посвященной вышедшему тогда сборнику по случаю 20–летия со дня его смерти, говорит о нем следующее: «Вот эта нравственная чистота Леонтьева — что–то единственное в нашей литературе! Все (почти и великие!) писатели имеют несчастное и уничижительное свойство быть несколько «себе на уме», юлите между Сциллою и Харибдою, между душей своей и массою публики, между литературным кружком, к коему принадлежать, и ночными своими думами «про себя»: ничего подобнаго не было у Леонтьева с его «иду на вас». Он шел сразу на всех!

По образованно он был медик и прикладывал специально патологическия наблюдения и наблюдать льность в явлениях мировой жизни и прежде всего, будучи эстетом, он понимал все явления пошлости и измельчания, как симптомы конца и увядания культуры.

«К. Леонтьев», говорил в 1926 г. Бердяев (Николай Бердяев. Константин Леонтьев. YMCA PRESS (1926), стр. 268), «уже более 50 лет тому назад открыл то, что теперь на Западе по–своему открывает Шпенглер». И далее говорит Бердяев о Леонтьеве: «Он острее и яснее других почувствовал антихристову природу революционнаго гуманизма с его истребляющей жаждой равенства».

Знаменитая теория о «Триедином процессе развитая» жизни государства блестяще изложена Леонтьевым в лучших философских публицистических произведениях его — в «Византизме и славянстве» (1875) и посмертном «Среднем европейце, как идеале и орудии всемирнаго разрушения».

Иногда он надеется, что после того, как человечество м будет испытана «горечь социалистическаго устройства», в нем начнется глубокая духовная, религиоззная реакция, и тогда в самой науке явится «чувство своего практическаго безсилия, мужественное покаяние и смирение перед правотой сердечной мистики и веры». Но в год своей смерти, в статье «Над могилой Пазухина», он крайне пессимистически выражает взгляд на будущее: «… Русское общество и без того довольно эгалитарное по привычкам, помчится еще быстрее всякаго другого по смертному пути всесмешения и — кто знает? — подобно евреям, не ожидавшим, что из недр их выйдет Учитель Новой Веры, — и мы, неожиданно, лет через 100 каких-нибудь, из наших государственных недр, сперва безсословных, а потом безцерковных, или уже слабо церковных, — родим… антихриста?».

Леонтьев был человеком строго православным, исповедуя византийское, филаретовское, оптинское православие. И спрашивается, может ли нечто отличное от этого православия называться по справедливости «православным»?

Леонтьев говорит: «Византийскому Православию выучили меня верить и служить знаменитые Афонские Духовники Иероним и Макарий… Лично хорошим, благочестивым и добродетельным христианином, конечно, можно быть и при филаретовском и при хомяковском оттенке в Православии; и были и есть таковые… А вот уже святым несколько вернее можно стать на старой почве, филаретовской, чем на новой славянофильской почве». Приведя эти слова, Бердяев от себя добавляет: «Образ св. Серафима, — совсем не Византийский и не филаретовский, опровергает Леонтьев» (стр. 238) и «своеобразия русскаго православия он не видел. Он (Леонтьев) не знал белаго христианства св. Серафима, Христианства Воскресения» (стр. 206). Мы же в настоящем изложении достаточно показали какая живая связь существовала между м. Филаретом и преп. Серафимом через посредничество его ученика наместника Лавры о. Антония. А еще ранее показано влияние на преп. Серафима аскетической Византийской литературы.

Где же признаки «своеобразия в русском Православии»? Где же расхождение между серафимовым и филаретовским православием? Держась православнаго учения, Леонтьев отвергал хилиазм, как церковную ересь. Между тем, вера в Царствие Божие на земле, основанная на мечтательной любви к всечеловечеству, стала после пушкинской речи Достоевскаго общим модным верованием. Леонтьев назвал эту восторженную любовь — «розовой любовью». Этого ему до сих пор простить не могут. Ему приписывают будто он вообще отвергал любовь к Богу и основывался в деле спасения, руководствуясь лишь животным страхом перед адскими мучениями. В письме к одному студенту Леонтьев пишет о своем обращении: «пришла, наконец, неожиданная минута, когда я, до сих пор вообще смелый, почувствовал незнакомый мне дотоле ужас, а не просто страх. Этот ужас был в одно и то же время и ужас греха и ужас смерти. А до той поры я ни того ни другого не чувствовал. Черта заветная была пройдена. Я стал бояться и Бога и Церкви. С течением времени физический страх прошел, духовный остался и все возрастал». Страх Божии обязателен для всех христиан. Только у великих святых совершенная любовь изгоняет страх. Непризнанный никем, кроме нескольких ближайших друзей, измученный и больной, Леонтьев нашел душевный покой, поселившись в Оптиной Пустыни в усадьбе построенной бывшим учеником старца Льва и составившаго его жизнеописание — архиепископом Ювеналием. Годы жизни в Оптиной Пустыни были самыми мирными и покойными в его жизни и даже плодотворными в смысле его писаний. Здесь можно привести четверостишье из «Пророка» Лермонтова:

Посыпал пеплом я главу,
Из городов бежал я нищий,
И вот в пустыне я живу,
Как птицы, даром Божьей пищи.

Здесь его духовником и руководителем был о. Климент Зедергольм, сын пастора, магистр греческой словесности. После его кончины, Леонтьев составил о нем прекрасную монографию. Лишившись друга и духовника, он стал непосредственным духовным сыном старца Амвросия. В 1891 г. старец Амвросий постриг его в монашество с именем Климента и отправил на жительство в Троице–Сергиеву Лавру, зная что о. Климент неспособен подвизаться в Оптиной Пустыни в качестве рядового оптинскаго монаха, выполняя все возложенныя послушания. Прощаясь с о. Климентом, старец Амвросий сказал ему: «мы скоро увидимся». Старец скончался 10–го октября 1891 г., а 12 ноября того же года последовал за ним его постриженник о. Климент. Он умер от воспаления легких.

Глава 12. Старец иеросхимонах Иосиф


Старец Иосиф, в миру Иван, родился 2–го ноября 1837 г., умер 9–го мая 1911 г. Это был ближайший ученик великаго старца иеросхимонаха Амвросия, — ближайший не по внешности только, но и по духу, по силе послушания, преданности и любви. Это было поистине «чадо любимое» старца Амвросия. Это чадо послушания воспитывалось в стенах смиренной, убогой «хибарки» старца Амвросия, проникнутой заветами великих старцев Льва и Макария и молитвами их продолжателя — старца Амвросия. Здесь в этой тесной келлии, сделавшейся для него «училищем благочестия», он прошел делом самую высшую из наук — монашество, и стал в свое время сам наставником монахов. И как это было все просто, скромно, даже для многих незаметно…


Отличительной чертой характера о. Иосифа была необыкновенная скромность, деликатность, уступчивость; а со временем эти качества глубоко проникли все его существо и претворились в великия добродетели смирения, любви и ангельской кротости. Смиренная поступь, опущенные глаза, краткий ответ с поклоном и всегда неизменная скромно-приветливая улыбка… Еще келейником о. Амвросия все как–то безотчетно проникались к нему особым уважением, в нем чувствовалось что–то особенное.

Иван родился в Харьковской губернии. Родители его были люди простые, но благочестивые. Они очень любили читать духовныя книги и ходить в храм Божий. Мать водила детей с собой в церковь, и дома заставляла их молиться. Маленький Иван пел на клиросе.

Иван рос веселым, резвым и ласковым ребенком. Своей чуткой душой он чувствовал чужое горе, но по застенчивости не мог выразите свое сочувствие. Ване было 8 лет. Однажды, играя во дворе, он вдруг изменился в лице, поднял голову и руки кверху и упал без чувств. Когда он пришел в себя, его стали спрашивать, что с ним случилось. Он ответил, что видел в воздухе Царицу Небесную, около Которой было солнце. Законоучитель Вани говорил, что из него выйдет что–то необыкновенное. Отец Вани хотел, чтобы кто–нибудь из детей пошел в монастырь. Первой ушла его старшая сестра Александра — монахиня Леонида.

Ване было 4 года, когда у него умер отец. Матери он лишился 11 лет. Она умерла от холеры. Ваня остался круглым сиротой. Он поселился у старшаго брата — Семена. Но Семен страдал запоем и скоро спустил все отцовское имущество. Он должен был идти работать в чужие люди; брата Ивана он тоже определил на место. Много месте пришлось перемените юному Ивану. Он испытал и холод, и голод, иногда побои и разныя опасности.

Хотя он жил в развращенной и грубой среде, ничто плохое не пристало к нему. Молитва была неизменной спутницей его скорбной жизни, а храм единственным местом утешения. Наконец, ему удалось попасть на хорошее место к купцу Рафаилову, который полюбил Ивана за его кроткий нрав, и даже хотел выдать за него замуж свою дочь. Но земныя привязанности были далеки от Ивана. Его чистую душу влекло в монастырь. Любимым чтением его с детства было чтение житий святых. Он собирался пойти на богомолье в Киев на поклонение святым местам. Когда купец предложил ему жениться на его дочери, он повторил свою просьбу отпустить его помолиться. Остальное он предоставил воле Божией. Добрый его хозяин, видя горячее стремление юноши к Богу, не посмел его удерживать. И вот Иван отправился к святым местам. По дороге он зашел в Святыя Горы, а затем в Борисовскую женскую пустынь, где его сестра была монахиней. Эта обитель отличалась строгостью устава. Там схимонахиня Алипия посоветовала ему не ходить в Киев, а пойти в Оптину к старцам. Иван послушался ея совета и поехал в Оптину. Придя к старцу Амвросию, он разсказал ему всю свою жизнь и просил благословения на поездку в Киев. Но старец посоветовал ему остаться в Оптиной. Иван верил, что в словах старца заключается указание воли Божией, и остался. Это было 1 марта 1861 г.

Первое его послушание в Оптиной была работа на кухне. Но уже вскоре ему предложили перейти к старцу Амвросию, оценив его добрыя качества: безпрекословное послушание, скромность и молчаливость. В «хибарке» старца Амвросия он прожил ровно 50 лет. Первое время близость к старцу, с одной стороны, утешала его, а с другой, постоянная суета и прием посетителей смущали и тяготили его. Он опять стал мечтать о Киеве и об Афоне. Однажды о. Амвросий застал его за такими размышлениями. Читая его мысли, он сказал: «Брат Иван, у нас лучше, чем на Афоне, оставайся с нами». Эти слова так поразили молодого послушника, что он понял, что его помыслы были только искушением.

С этих пор он стал самым преданным и любимым учеником о. Амвросия. Не только воля старца, но каждое его слово было для него законом.

Старшим келейником о. Амвросия был человек суровый и угрюмый, который не показывал новичку, как и что надо делать, а когда тот ошибался, он укорял его.

Вот эта то школа терпения и сделала старца Иосифа таким кротким и смиренным. Она же выработала в нем самоукорение.

Несправедливость раздражает обыкновенно человека; но когда он, через внимание к своей совести научится находить вину в себе, тогда он прежде всего осуждает себя и принимает суд ближняго как заслуженное от Бога за грехи наказание, и не раздражается, но еще и благодарит ближняго. Неизменно–благодушное настроение о. Иосифа влияло на всех. Он со всеми был мирен и умел всех смирять своим смирением, кротостью и уступчивостью.

В 1872 г. он был пострижен в монашество с именем Иосифа. Его серьезное настроение с той поры стало еще более сосредоточенным и глубоким. Он сохранил полное послушание своему старцу и без его благословения ничего не делал.

Через пять лет он был посвящен в иеродиаконы. Его жизнь не изменилась после этого, наоборот, прибавилось еще работы и забот. А спал он в приемной старца Амвросия. Эта комната иногда освобождалась от пpиeмa посетителей поздно ночью, так что о. Иосиф не имел времени отдохнуть. Нередко старец Амвросий по завету св. Иоанна Лествичника испытывал терпение и смирение своего ученика; он предлагал ему показать случай монашескаго безгневия.

В 1884 г. была торжественно открыта Шамординская женская обитель, находившаяся недалеко от Оптиной. За литургией о. Иосиф был посвящен в иеромонахи. С перваго же дня он начал свое священнослужение твердо, внятно, неторопливо и благоговейно. Сам он в дни служения делался каким–то радостным.

По болезни о. Амвросий не выходил в церковь. О.Иосиф начинает служить в его келье всенощныя. Он становится старшим келейником и получает келью вместе с другим келейником. Как старший келейник он считал своей главной обязанностью заботиться о спокойствии старца Амвросия. Поэтому он часто выходил в приемную и внимательно выслушивал посетителей. Ответ старца он передавал в точности, ничего не прибавляя от себя. Этим он заслужил уважение и любовь всех приезжающих. Прием у старца иногда затягивался до 11 часов ночи. Видя усталость старца, о. Иосиф деликатно начинал заводите часы в его комнате, напоминая этим, что пора кончать.

Несмотря на большую занятость, о. Иосиф находил время для чтения творений св. Отцов, особенно «Добротолюбия». Он был человеком глубокаго, внутренняго делания, проходивший так называемую Иисусову молитву. Старец же Амвросий постепенно подготовлял его к старческому служению, уча его словом и собственным примером. Он любил его и доверял, называя его своей правой рукой и никогда не разлучался с ним в течение 30 лет. После смерти о. Амвросия о. Иосиф остался таким же смиренным, как был. Он никогда не придавал себе никакого значения и говорил: «Что я значу без батюшки? Нуль и больше ничего».

О.Иосиф был слабаго здоровья и очень воздержан в пище. Он никогда и ничем не выдавался. Тихо и скромно он делал свое дело. Он был истинным помощником старца, но держал себя так, как будто и не был так высоко поставлен. Обращение его было непринужденно и духовно–просто. Любовь о. Иосифа к старцу Амвросию была так глубока, что он готов был отдать за него свою жизнь. Ни словом, ни делом, ни мыслию он не противоречил старцу.

В последние годы жизни старца Амвросия к нему стало приходить так много посетителей, что он не мог принять всех. Многих он посылал к о. Иосифу. В 1888 г. о. Иосиф сильно заболел и готовился к смерти.

Ему уже прочитали отходную. Старец Амвросий очень скорбел о своем любимом ученике и, конечно, горячо молился о нем. Наконец, о. Иосиф поправился. После выздоровления он стал помогать о. Амвросию тем, что исповедывал народ. В этом же году летом, о. Амвросий благословил его съездите в Киев, куда он так стремился 30 лет тому назад. Проездом туда он заехал в монастырь, где жила его сестра, монахиня Леонида. Радости ея не было конца, при виде своего «братика».

Через два года о. Амвросий совсем переселился в обитель Шамордино, а о. Иосифу он велел оставаться в Оптиной. О.Иосиф сильно скучал без старца, но покорный воле Божией и старца примирился со своим новым положением. Еще через год, в 1891 г., старец Амвросий тяжело заболел и скоро умер. Все близко знавшие о. Амвросия тяжело переносили эту смерть, но тяжелее всех ее переносил о. Иосиф. Однако, он не потерялся и не упал духом, а еще утешал других. После смерти о. Амвросия духовное «окормление» Шамординской обители перешло к о. Иосифу. А вскоре после смерти скитоначальника о. Анатолия, о. Иосиф занял и эту должность и с нею стал старцем для всей братии Оптиной Пустыни.

Итак, «хибарка» о. Амвросия, свидетельница стольких молитв и подвигов, не опустела. Духовныя чада о. Амвросия видели в о. Иосифе его преемника.

Распорядок дня о. Иосифа был заведен раз и навсегда. С утра он принимал посетителей. После трапезы немного отдыхал, а затем опять принимал народ. К себе он был всегда строг и никогда не позволял себе никаких послаблений. В обращении он был ровен со всеми. Его краткие ответы и сжатыя наставления были действительнее самых продолжительных бесед. Кроме влияния своим благодатным словом на душевное расположение человека, о. Иосиф имел еще несомненный дар исцеления болезней душевных и телесных. Случаев, в которых ясно обнаруживался его дар прозорливости, так много, что невозможно их передать. Вот два примера. Одна козловская помещица решила поехать в Оптину Пустынь и пригласила своих дочерей ее сопровождать. Младшая согласилась, а старшая предпочла остаться дома, чтобы развлекаться с ожидавшимися гостями. Оптина понравилась помещице и она собиралась здесь подольше пожить. Но о. Иосиф послал ее немедленно домой, говоря, что надо торопиться, «а то, пожалуй, и гроба не застаните». Подъезжая к дому, помещица, действительно, увидела гроб, который выносили из дома: ея старшая дочь убилась, упав с лошади при верховой езде.

Другой пример прозорливости о. Иосифа приводится нами впервые. В книге «На Берегу Божией Реки» изданной в Тр. Сергиевой Лавре в 1916 г. написано следующее:

«25 сентября. День  Преподобнаго Серия Радонежскаго и всея России Чудотворца. День  моего Ангела. Вчера с вечера у нас в доме служили всенощную, и как же это было умилительно! И весь сегодняшний день  сердце праздновало какою–то особенною праздничною радостью.

Ходили к старцам. Старец о. Иосиф поразил меня некоею неожиданностью, какой я от него никогда не видел и ожидать не мог. Принял он нас в своей комнатке. Сидел он слабенький, но очень благодушный, на своем диване, одетый в теплый подрясник сераго цвета из какого–то очень мягкаго пушистаго сукна. Подрясник был опоясан довольно тонким шнур ко м, сплетенным из нескольких шнурков — белых и красных. Мы стали перед старцем на колени, чтобы принять его благословение. Батюшка благословил и, вдруг, порывистым движением снял с себя шнурок и со словами:

— «Ну, вот, на — тебе!»

Надел мне его на шею и ловко завязал его мне на груди узлом, на редкость красивым и искусным.

Что бы это могло значить?»

Автор С. А. Нилус недоумевал и спрашивал себя, что значит это, по–видимому, имеющее какое–то значение действие старца–пророка?

Объяснение этому связыванию пришло в голову гораздо позднее.

Связывание поясом символически обозначает темничное заключение, что и произошло с Нилусом, приблизительно, через 20 лет. В Деяниях пророк Агав поясом Ап. Павла связал себе руки и ноги: «мужа, чей этот пояс, так свяжут в Иерусалиме иудеи и предадут в руки язычников» (Деян. XXI. 11).

Уча других терпению, смирению, незлобию, старец Иосиф сам первый подавал пример в исполнении всех этих добродетелей. Всякия скорби он переносил с таким благодушием и спокойствием, что посторонние не догадывались о переживаемых им испытаниях. Он призывал своих духовных чад к творению Иисусовой молитвы, указывая при этом, что при этой молитве необходимо смиренно вести себя во всем: во взгляде, в походке, в одежде. Молитвою достигается даже сама молитва.

О. Иосиф пробыл на своем посту скитоначальника и старца братии 12 лет. Последния пять лет он стал ослабевать и иногда по два дня не принимал никого. С 1905 г. он стал особенно часто прихварывать, но духом был все так же бодр и ясен. Напоследок ему пришлось отказаться от должности скитоначальника. В Шамординской обители умерла умная и способная настоятельница. Сразу усилился приток дел, вопросов и хлопот. Старец Иосиф слег и больше уже не вставал. Простившись с оптинской братией и с Шамординскими и Белевскими сестрами, он скончался 9–го мая 1911 г.

В жизнеописании старца о. Иосифа (переизданном Св.-Троицким монастырем в Джорданвилле в 1962 г. стр. 117–120) приведен разсказ о. прот. Павла Левашева, который сподобился видеть старца о. Иосифа, озареннаго фаворским светом, сопровождающим высокую степень умно-сердечной молитвы, как о том пишут святые отцы в Добротолюбии. Вот прямой текст разсказа о. Павла:

«В 1907 году я первый раз посетил Оптину пустынь как–то случайно, ибо к этому не готовился. Кое–что слыхал раньше о старцах, но никогда их не видал. Когда я приехал в обитель, то прежде всего лег спать, так–как в вагоне провел безсонную ночь. Колокол к вечерне разбудил меня. Богомольцы отправились в храм на богослужение, я же поспешил в скит, чтобы иметь возможность побеседовать, когда всего менее было посетителей. Разспросив дорогу в скит, а там келлию старца Иосифа, я, наконец, пришел в приемную хибарки. Приемная — это маленькая комнатка с весьма скромной обстановкой. Стенег украшены портретами разных подвижников благочестия и изречениями св. отцов. Когда я пришел, там был только один посетитель, чиновник из Петербурга. В скором времени пришел келейник старца и пригласил чиновника к батюшке, сказав мне: «он давно ждет». Чиновник побыл минуты три и возвратился; я увидел: от головы его отлетали клочки необыкновеннаго света, а он, взволнованный, со слезами на глазах, разсказал мне, что в этот день  утром из скита выносили чудотворный образ Калужской Божией Матери, батюшка выходил из хибарки и молился; тогда он и другие видели лучи света, которые расходились во все стороны от него молящагося. Через несколько минуте и меня позвали к старцу. Вошел я в убогую его келейку, полумрачную, с бедной, только деревянной обстановкой. В это время я увидел глубокаго старца, изможденнаго безпрерывным подвигом и постом, едва поднимающагося со своей коечки. Он в то время был болен. Мы поздоровались; чрез мгновение я увидел необыкновенный свет вокруг его головы четверти на полторы высоты, а также широкий луч света, падающий на него сверху, как–бы потолок кельи раздвинулся. Луч света падал с неба и был точно такой–же, как и свет вокруг головы, лицо старца сделалось благодатным, и он улыбался. Ничего подобнаго я не ожидал, а потому был так поражен, что решительно забыл все вопросы, которые толпились в моей голове, и на которые я так желал получить ответ опытнаго в духовной жизни старца. Он, по своему глубочайшему христианскому смирению и кротости, — это отличительныя качества старца, — стоит и терпеливо ждет, что я скажу, а я пораженный не могу оторваться от этого, для меня совершенно непонятнаго, видения. Наконец, я едва сообразил, что хотел у него исповедоваться и начал, сказав: «Батюшка! я великий грешник». Не успел я сказать это, как в один момент лицо его сделалось серьезным, и свет, который лился на него и окружал его голову — скрылся. Предо мной опять стоял обыкновенный старец, котораго я увидел в момент, когда вошел в келью. Так продолжалось не долго. Опять заблистал свет вокруг головы и опять такой–же луч света появился, но теперь в несколько раз ярче и сильнее. Исповедывать меня он отказался по болезни своей. Спросил я совета его об открытии в своем приходе попечительства и просил его св. молитв. Я не мог оторваться от столь чуднаго видения и раз десять прощался с батюшкой и все смотрел на его благодатный лик, озаренный ангельской улыбкой и этим неземным светом, с которым я так и оставил его. После еще три года я ездил в Оптину пустынь, много раз был у батюшки о. Иосифа, но таким уже более никогда не видел его.

Свет, который я видел над старцем, не имеет сходства ни с каким из земных светов, как–то: солнечным, фосфорическим, электрическим, лунным и т. д.; иначе, подобнаго в видимой природе я не видел.

Я объясняю себе это видение тем, что старец был в сильном молитвенном настроении, и благодать Божия, видимо, сошла на избранника своего. Но почему я удостоился видеть подобное явление, объяснить не могу, зная за собой одни грехи, и похвалиться могу только немощами своими.

Быть может, Господь призывал меня, грешнаго, на путь покаяния и исправления, показывая видимо, какой благодати могут достигнуть избранники Божии еще в этой земной юдоли плача и скорбей.

Мой разсказ истинен уже потому, что я после сего видения чувствовал себя несказанно радостно, с сильным религиозным воодушевлением, хотя перед тем, как идти к старцу, подобнаго чувства у меня не было. Прошло уже четыре года после того, но и теперь, при одном воспоминания о сем, переживаю умиление и восторг. Мой разсказ — «иудеям будет соблазн, эллинам безумие», маловерным, колеблющимся и сомневающимся в вере — выдумкой, фантазией, и в лучшем случае объяснять галлюцинацией. В наше время неверия, безверия и религиознаго развала, подобныя сказания вызывают только улыбку, а иногда и озлобление. Что–ж? молчать ли нам, служителям истины, — да не будет! Приснопамятный старец Иосиф поистине светильник горящий и светящий, — светильник же не ставят под спудом, а на свещнице, чтобы он светил всем, находящимся в истинной Церкви Христовой. Прошу всех верующих христиан молиться за него, чтобы и он помолился за нас пред Престолом Божиим.

Все вышесказанное передаю, как чистую истину, нет здесь и тени преувеличения или выдумки, что свидетельствую именем Божиим и своей иерейской совестью».

Отец Павел пишет: «В 1907 г. я посетил Оптину Пустынь как–то случайно». И, действительно, целью его путешествия было намерение посетите Оптину Пустынь. Он там оказался, будучи в гостях у моей тетушки, которая в то время с мужем своим жила там постоянно. О.

Павла я помню еще в детстве, когда он приезжал на праздник со святой водой к той самой моей тете Елене Александр. Озеровой, бывшей тогда попечительницей Рождественских фельдшерских женских курсов, где о. Павел был настоятелем церкви. К ней–то он и поехал погостите в Оптину Пустынь. О. Павел, будучи прекрасным священником, но как и большинство в России белаго духовенства был противником монашества. И вот какое потрясение ожидало его по прибытии в Оптину Пустынь! Он стал тогда послушником Оптинских старцев.

В 1916 г. мне пришлось зимовать в Петербурге и там я ходила на исповедь к о. Павлу. Передо мной был человек необычайно углубленный, сосредоточенный, боящийся произнести лишнее слово. Это был строгий монах, хотя и без пострига. Он часто участвовал в всенощных бдениях, которыя совершались ночью на Карповке в церкви–гробнице о. Иоанна Кронштадтскаго. Там же он служил еженедельно акафисты в странноприимнице. Во время упоминания имени Божией Матери принимались выть злые духи, сидевшие в одержимых, приходивших туда в надежде исцеления. Вой этот тончайший мистический не похожий на голос человеческий. Он неописуем, острый и ледяной, леденящий ужасом душу. Я еле могла удержаться от крика ужаса, когда они испускали свой вой. Душа трепещет, как птица, слыша голос своего лютаго врага.

В описываемое время о. Павел был настоятелем церкви при Главном Штабе. После революций он переехал в Москву и священствовал в Ново–Девичьем монастыре. Дальше я не знаю.

Глава 13. Старец иеросхимонах Анатолий (Зерцалов) (1824–1897)


Старец иеросхимонах Анатолий родился 24 марта 1824 г. в селе Боболи, Калужской губ. Он был сыном дьякона о. Моисея Копьева и его супруги Анны Сергеевны. Родители его были на редкость богобоязненными и желали видеть детей своих в иноческом звании Они воспитывали своего единственнаго сына Алексея в известной строгости. С 5–летняго возраста отец обучал Алексея грамотности и хотел, чтобы его сын мог читать на клиросе. Но у мальчика был слишком слабый голос. В свое время Алексей был отдан в Боровское духовное училище, а когда окончил курс учения, был переведен в семинарию в Калугу. 14–ти лет он заболел горячкою и пропустил год учения. Здоровьем он не отличался. Стремление к монашеству в нем было развито рано и он чуть не ушел в Рославльские леса к пустынникам. Страшная гроза, которая захватила его в дороге дала ему понять, что Господь препятствует его намеренно. Окончив семинарию, Алексей Моисеевич Зерцалов, как его переименовали в семинарии, поступил на службу в казенную палату. Но вскоре чудо выздоровления от чахотки привело его навсегда в стены Оптиной Пустыни. Он пришел туда с матерью. «Благословенна ты, добрая женщина, на какой Хороший путь отпустила сына», сказал ей там старец Макарий. Он стал обучать молодого послушника Иисусовой молитве и с любовью им руководить.

Когда старец бывал занять, он благословил Алексия обращаться к о. Амвросию, объяснив свой выбор: «он пошустрее». Кроме этого бр. Алексий обращался за духовным руководством и к о. Антонию Путилову с ведома и одобрения о. Макария. Он называл в шутку будущаго о. Анатолия «высочайшим» из за его высокаго роста, но также имея ввиду его духовное устроение. Несмотря на доброе расположение к нему его руководителей, жизнь бр. Алексия в монастыре была полна скорбей и трудностей. О. Макарий вел его тропой иноческаго подвига. Сначала он работал на кухне, где приходилось ему мало спать, да еще спать на дровах. Затем его переводили из кельи в келью, не успеет он привести свое помещение в порядок, как его снова переводят.

Наконец, его поселили в башне, где его собрат не признавал старчества и был с ним груб. От непривычки мало спать и тяжелаго физическаго труда у него сильно болела голова. Целыми днями он лежал с больной головой и некому было подать ему воды и он оставался без пищи. А внизу под башней кололи дрова. Таких и подобно этому скорбей было не перечесть. Путем этих огорчений в нем вырабатывался дух смирения, терпения, кротости и твердости духа. Однажды приехал в Оптину Пустынь преосвященный Игнатий (Брянчанинов), пожелал видеть и беседовать с тем из иноков, кто бы опытно проходил святоотеческое учение о молитве Иисусовой. Ему указали на о. Анатолия. Епископ долго беседовал с иноком. Беседа инока очень ему понравилась. Прощаясь с о. Анатолием, преосвященный не мог не выразите своего уважения и удивления к иноку и говорил об удовольствий своем встретить инока образованнаго и опытнаго в духовной жизни. Был же о. Анатолий у епископа только после двухкратнаго пригашения и по приказанию старцев. Но когда он встретил о. Макария и простосердечно все ему пересказал, старец при всем народе стал его бить палкой и говорить: «Ах ты негодяй! вообразил, что он Хороший! Ведь преосвященный аристократа, на комплиментах вырос, он из любезности сказал тебе так, а ты и уши развесил, думая, что это правда!» Со стыдом пошел к себе инок… А о. Макарий сказал после его ухода: «Как не пробрать? Долго ли загордиться!» О. Анатолий тогда был уже иеродиаконом.

Когда умер о. Макарий, о. Анатолий и о. Амвросий особенно сблизились между собой, потеряв любимаго ими обоими старца и руководителя. О. Амвросий, увидев, что о. Анатолий стал уже достигать меры высокаго духовнаго устроения и созрел, чтобы наставлять других, постепенно стал вводить его в свой старческий труд, делая его своим сотрудником, подобно тому, как и его вел в свое время о. Макарий. Еще когда о. Анатолий был иеродиаконом, о. Амвросий посылал его на гостиницу утешать скорбных и печальных, куда о. Анатолий ходил и беседовал с ними.



В 1870 г. о. Анатолий был посвящен в иеромонахи. В следующем году он был назначен Синодом указом от 3–го авг. 1871 г. настоятелем Спасо–Орловскаго монастыря, Вятской губ., с возведением в сан архимандрита, но ради трудов старчества и послушания о. Амвросию, отец Анатолий отказался от служебной карьеры.

Видя духовное возрастать о. Анатолия, о. Амвросий выпросил его сначала к себе в помощники, потом в благочинные скита. Это назначение последовало скоро по посвящении о. Анатолия во иеромонахи и, наконец, по просьбе о. Амвросия, о. Анатолий был назначен скитоначальником (1874). Будучи таковым, он входил во все нужды скитской братии и заботился о благосостоянии каждаго. Все эти назначения о. Анатолий принимал из послушания своему старцу и нес их смиренно и трудолюбиво.

Здесь мы приведем случай, отмеченный Нилусом в его оптинском дневнике, озаглавленном «На берегу Божьей реки» (изданным в 1916 г. в Тр. Сер г. Лавре). Случай указывает на духовную бдительность, требуемую от скитоначальника.

«11–го мая. Заходил сегодня к старцу о. Иосифу, и не дозвонился. Должно быть, пришел слишком рано, и келейники старца отдыхали послеобеденным сном. Подергал я раза три за ручку двернаго колокольчика, подождал, прислушался к тишине внутри кельи батюшки … Никто не отозвался на мой звонок. Я уже собрался уходить, как, вдруг, взгляд мой остановился на изречениях подвижников духа, развешанных по стенам первой прихожей кельи старца. Стал читать и, к немалому для себя и даже, — не скрою, соблазну, прочел написанныя четким полууставом слова: «Егда внидеши к старцу, то удержи сердце свое от соблазна. Аще даже узриши старца твоего и в блуд впадша, не ими веры и очесам твоим».

Дословно ли так я записал эти смутившия меня слова, я не могу поручиться; за точность смысла ручаюсь.

И было мне это изречение в соблазн немалый. Хотел я позвониться к отцу своему духовному и старцу Варсонофию, но поопасался потревожить и его послеобеденный отдых. Так и ушел из скита с соблазном в сердце.

Хорош тот старец, котораго глаза мои застигнут на блудодеянии!..

Очень удобное изречение для ханжей и лицемеров!.. И как только оно могло приютиться в таком месте, как келья наших чистых от всяких подозрений и праведных старцев? …

Горько мне было …И вдруг я вспомнил … Было это в прошлом октябре. На день  памяти одного из великих ветхозаветных пророков были именины одного из старых, почитаемых скитских монахов, сподвижника и помощника великаго старца Амвросия по постройке Шамординскаго монастыря, отца Иоиля. Я был приглашен на чай к этому хранителю Оптинских преданий. Собралось нас в чистенькой и уютной келье именинника человек шесть монахов да я, мирской любитель их и почитатель. За весело кипящим самоварчиком, попивая чаек с медком от скитских пчелок, повели старцы, убеленные сединами, умудренные духовным опытом, свои тихия, исполненныя премудрости и ведения, монашеския беседы …

Господи мой, Господи! Что за сладость была в речах тех для верующаго сердца!…

И, вот, тут–то, за незабвенной беседой этой, и поведал нам сам именинник о том, что было с ним в те дни, когда, после кончины старца Амвросия, управлял скитом и нес на себе иго старчества скитоначальник о. Анатолий:

«Призывает он меня как–то раз к себе наедине, да и говорит:

— «О. Иоиль, скажи мне всю истинную правду, как перед Богом: никто не ходит к тебе по ночам из мирских в келью?»

— «Помилуйте», — говорю ему, — «батюшка! кому ходить ко мне, да еще ночью? Да где и пройти–то? — ведь, скит кругом заперт, и все ключи у нас в келье».

— «А калитка, что в лес, на восток?»

— «Так что–ж, что калитка? и от нея ключ у вас».

— «Вот», — говорит, — «то–то и беда, то–то и горе: ключ у меня, а к тебе, все–таки, какая–то женщина ходит».

Я чуть не упал в обморок. Батюшка увидал это, да и говорит:

— «Ну, ну! успокойся. Я тебе верю, раз ты это отвергаешь. Это, видно, поклеп на тебя. Ступай с Богом!»

— «Батюшка», — спрашиваю, — «кто донес вам об этом?»

— «Ну, что там», — говорит, «кто бы ни донес, это не твое дело; будет с тебя того, что я тебе верю, а доносу не верю».

Ушел я от него, а на сердце обида и скорбь великая: жил, жил монах столько лет по-монашески, а что нажил? Нет, при батюшке Амвросии такого покору на меня не было бы… Горько мне было, лихо!

Прошло сколько-то времени. Опять зовут меня к скитоначальнику. Прихожу. Встречает меня гневный.

— «Ты что же это? ты так–то!»

— «Что, батюшка?»

— «Да то, что я теперь сам, своими глазами, видел, как к тебе из той калитки сегодняшней ночью приходила женщина. Сам, понимаешь ли ты, сам!»

А я чист, как младенец. Тут мне кто-то, будто, шепнул: да это враг был, а не женщина. И просветлело у меня сразу на сердце.

— «Батюшка! верьте Богу: невинен я! Это нас враженок хочет спутать, это он злодействует».

О. Анатолий взглянул на меня пристально–пристально, в самую душу сквозь глаза заглянул и, видимо, успокоился.

— «Ну, коли так, так давай с тобой вместе помолимся Богу, чтобы Он извел правду твою, яко полудне. Давай молиться, а ночью, часам к двенадцати, приходи ко мне: увидим, что речет о нас Господь».

Усердно помолился я в тот день  Богу. Пришел близ полуночи к старцу, а уж он меня ждет одетый.

— «Пойдем!» — говорит.

И пошли мы к той калитке, из которой, он видел, ходит ко мне ночью женщина. Стали к сторонке; ждем. Я дрожу, как в лихорадке, и творю молитву Иисусову. И что ж вы думаете? Около полуночи смотрим, калитка в лес отворяется, и из нея выходит закутанная с головой женщина, выходит, направляется прямо к двери моей кельи, отворяет ее и скрывается за ней в моей келье.

— «Видишь?» — говорит батюшка. А я ни жив, ни мертв отвечаю:

— «Вижу».

Подошли к двери, а она заперта. Была перед нашими глазами открыта, а тут, вдруг, заперта!… Отворяю своим ключом. Входим. Никого! Осмотрели всюду, все норки мышиныя оглядели: нигде никого. Перекрестились тут мы оба, и оба сразу поняли, от кого нам было это наваждение. С той поры о той женщине уже не было никакого разговора». Этот разсказ о. Иоиля вспомнил сегодня, и отошел от меня сразу соблазн на изречение, прочитанное мною в прихожей старца Иосифа. Мне-то ясно это. Ясно-ли будет тем, кому попадутся на глаза эти строки?…»

К старцу Амвросию, став скитоначальником, о. Анатолий продолжал относиться с тем же почтением, как и прочие, когда бывал у старца, становился перед ним на колени. Однажды о. Амвросий, указывая на коленопреклоненнаго о. Анатолия, сказал присутствующим:

«рекомендую: вот мой начальнике!» Келлия о. Амвросия находилась по правую сторону св. врат скита, а келлия о. Анатолия по левую. К той и другой были пристроены снаружи «хибарки» для приема посторонних посетителей, в особенности женскаго пола. Все посещавшие о. Амвросия считали долгом посетить и о. Анатолия — иных сам о. Амвросий передавал для духовнаго руководства о. Анатолию — иные через о. Анатолия обращались к о. Амвросию. К о. Анатолию, еще при жизни о. Амвросия, обращались столь многие, что иногда ему приходилось сразу отвечать на полтораста и более писем, не говоря уже о том, что в хибарке у него постоянно толпились духовныя дети, жаждавшия личной беседы.

Но вот наступило время основания Шамординской обители. О. Амвросий, прикованный болезненным состоянием к одру и к своей келлии, особенно стал нуждаться в своем помощнике и правой руке — о. Анатолий, который и стал ему самым верным и преданным сотрудником. Его труды охватывали все стороны жизни обители и ея насельниц… О. Амвросий не раз говаривал шамординским сестрам: «Я редко вас беру к себе (на беседу) потому, что я за вас спокоен: вы с о. Анатолием «.

21 год служил старец своим чадам–насельницам юной обители, и неудивительно, что все привыкли к нему. Слова и утешения имели такую силу, что многия сестры остались в монастыре и не покинули его только благодаря силе старческаго влияния.

Сам пламенный молитвенник — делатель молитвы Иисусовой, о. Анатолий всегда внушал сестрам – непрестанно творите эту молитву и при этом напоминал им о необходимости соблюдать чистоту сердца. О. Амвросий называл о. Анатолия великим старцем и делателем молитвы Иисусовой: «Ему такая дана молитва и благодать», говорил он, «какая единому от тысячи дается», т. е. умно-сердечная молитва. О. Анатолий на склоне дней своих имел те же дары духовнаго совета, прозрения в тайники души человеческой и знания будущаго, чем были так богаты его наставники великие старцы Макарий и Амвросий. Он предузнавал о смерти близких его духовных детей, их болезни и невзгоды, и осторожно предупреждал тех, к кому приближалось испытание. Воспоминания его духовных детей полны описанием подобных событий. Одной инокине и одному иноку еще задолго он предуказал ожидавший их настоятельства, а одной девушке приоткрыл скорую кончину; монахине болезни ног. Предупреждая о готовящихся испытаниях, он внушал своим чадам принимать таковыя с покорностью воле Божией.

Когда же скончался старец Амвросий, о. Анатолий тяжело почувствовал свое духовное сиротство и сам стал быстро приближаться к закату своей жизни. Со скорбию о разлуке с о. Амвросием прибавилась еще другая скорбь: ему епархиальный епископ, нерасположенный к о. Амвросию и ко всему его делу, запретил въезд в Шамордино. Этот нравственный удар оставил на нем тяжелый след. Здоровье его окончательно пошатнулось. В 1892 г. он ездил в Петербург и Кронштадт повидаться с о. Иоанном, с которым они оба чувствовали взаимное уважение друг к другу. Они сослужили вместе 10 октября в день  памяти о. Амвросия. Столичные врачи нашли у о. Анатолия слабость сердца и оттек легких. В следующем году болезнь эта стала принимать еще более тяжелую форму. 15 окт. 1893 г. о. Анатолий тайно принял схиму, о чем знал только его духовник о. Геронтий и самые близкие. Через три с половиной месяца после этого, 25–го января 1894 г., старец о. Анатолий преставился и был погребен недалеко от могил его великих наставников.

Смерть любимаго старца вызвала в его преданном ученике, будущем великом старце Варсонофии, нижеследующие безхитростные стихи, как бы запечатлевшие надгробный плач погребающей своего старца осиротевшей братии:

Он как ангел небесный служил,
Полный веры, пред Господом Сил,
Как светильник горя сред нас!…
Все мы помним торжественный час,
Когда в схиму его облачили
И с слезами во гроб положили,
И почтили молитвенно память его,
Песнь воспевши над ним погребальную,
Песнь святую и грустно–прощальную:
«Упокой, Христе, душу раба Твоего,
«Со святыми, где нет воздыхания,
«Ни болезни, ни гласа стенания,
«Всеблаженная жизнь безконечная!»
О, возлюбленный, Авва родной,
Верим мы, что чистой душой,
Совершивши путь истины правый,
Предстоишь ты пред Господом Славы
В вечном свете небесных обителей
В лике Его верных служителей!
Нас, истомленных душевной борьбой,
Помяни ты в молитве святой.

Письма Старца Анатолия


Краткое жизнеописание старца Анатолия, нами предложенное, не может охватить всего его образа и хотя бы отчасти передать тот светлый, пасхальный дух, отличительныя черты которыя были присущи старцу. Благоухание этого духа сохраняют его письма, главным образом к монашествующим сестрам, подвизавшимся в целом ряде монастырей шести епархий: Калужской, Московской, Смоленской, Тульской, Орловской, Курской и м.б. и других. Все эти монахини, по благословению о. Амвросия, обращались к о. Анатолию за духовным руководством.

Конечно, еще до возникновения переписки, все эти монахини стремились лично побывать в Оптиной Пустыни, в скиту, в батюшкиной «хибарке», чтобы раскрыть перед ним свою душу, чтобы сообщите о горестях и немощах, о тягости борьбы со страстями и о несправедливости со сторон людей, но иной раз горечи монашескаго жития. Старец все выслушает, успокоит, обласкает, добродушно пошутит, а иной раз строго, но с любовью укорит, даст нужный совет, снабдит полезной книгой и отпустит с миром восвояси.

Но не всегда возможна поездка в Оптину Пустынь. И вот возникает письменное общение со старцем, достигавшим до 200 и больше писем в сутки, получаемых им, конечно, не только от одних монахинь. И на них старец отвечает помимо ежедневнаго приема посетителей и круга церковных служб и монашескаго правила. Пишет он языком в высшей степени ясным, простым, задушевным, увлекательным.

В письмах о. Анатолия каждое слово направлено к одной цели — спасение души тех, кому они писаны! При этом старец не редко входит во все подробности монашеской жизни и дает необходимыя указания и бедных снабжает деньгами на почтовыя марки, на поездку в Оптину и другия их нужды.

«Ты просишь наставления и назидательнаго урока», пишет старец одной монахине, поздравляя ее с приятием иноческаго пострига, — «как бы тебе не сбиться с истиннаго пути? Начни со смирения — делай со смирением и кончай смирением — и вчинешься со Святыми. Этот путь смирения самый надежный и, как говорят отцы, «непадательный». Ибо куда может упасть смиренный, когда он считает себя хуже всех?».

«Не унывай, что ты еще не достигла (совершенства), а старайся; начинай не сверху, а с нижней ступени — т..е. со смирения и самоукорения».

«Страсти искореняются понемногу… и долгое время надо работать над собой … Страсти искоренять начинай с самоукорения, познания своих, (а не сестринских) немощей».

«Ты все жалуешься на скорби», пишет о. Анатолий одной духовной дочери — «а великий Старец Серафим Саровский сказал: не имеющий скорбей, не имеет спасения».

«Не унывай! Помни, что все Святые сим путем, т. е. путем скорбей, шли, и дошли до врат царствия. Другого пути нет!»

«Сказываю тебе лучшее средство приобрести смирение. Это вот что: всякую боль, которая колет гордое сердце потерпеть… Начни так и увидишь. Главное, ты не понимаешь, что эта–то боль, это-то самое острое жало, укалывающее чувствительность сердца, и есть настоящий источник милостей Божиих и смирения. В них–то сокровенна есть милость Божия. Отыми от тебя болезни эти, томноту твою, оскорбления, укоры, недостатки, и ты останешься совсем нагая. Прощай тогда и порфира царская, и корона царская, и жемчуга, и драгоценные камни, и древа райския, и Ангелы, и Сам Бог с Пречистою Матерью! — все это отлетит от тебя. А теперь все это с тобою».

«Что больна» — пишете старец другой монахине, «не беда; грешным людям это очищение; как огонь очищает железо от ржавчины, так и болезнь врачует душу».

Ни смирения, ни терпения нельзя достигнуть без постояннаго молитвеннаго обращения к Богу. Молитву Иисусову он почитал главным средством ко спасению, глубже всего запечатлевающим в душе нашей постоянную память о Боге и, как огонь, очищающим и воспламеняющим ее. «Лучше всего», пишет он, «вырисовывать на мягком юном сердце Сладчайшее имя — светозарную молитовку: Господи Иисусе Христе Сыне Божии, помилуй меня грешную. Вот тогда–то будет верх радостей, безконечное веселие! Тогда, т. е. когда утвердится в сердце Иисус, не захочешь ни Рима, ни Иерусалима. Ибо Сам Царь, со всепетою Своею Материю и всеми Ангелами и Святыми придут Сами к тебе и будут жить у тебя. Аз и Отец к нему придем и обитель у него сотворим». «Христос Воскресе!», пишет старец, — «желаю тебе проводить святые дни сии в радости о Воскресшем Спасе нашем и быть достойною праздновать тот великий день, когда истая Пасха–Иисус не в гаданиях и представлениях, но ясно и существенно явится в славе Отчей. И мы узрим Его лицем к лицу. И внидем к Нему не как грешники и непотребные рабы, но как други, как дети! О, Пасха велия и священнейшая, Христе! О Мудрость!.. Подавай нам истее Тебе причащатися в невечернем дни царствия Твоего! От чего этот день  невечерний? От того, что его Солнце не тварь, а Иисус Христос. Взойдет это Солнце единожды и уже во веки и веки безконечные не зайдет, не померкнет, ни облачко Его не застенит, ни луч не опалить! Там немерцающий свет! Красота непостижимая. Веселие вечное. Аминь». (Душепол. Чтение, 1903 г).

Глава 14. Старец иеросхимонах Варсонофий

Возрождение


В миру он был полковником, происходил из Оренбургскаго казачества, служил при штабе военнаго Казанскаго округа. Тяжко заболев однажды воспалением легких и находясь при смерти, он велел денщику читать ему вслух Евангелие. В это время ему последовало видение: отверзлись небеса, и он содрогнулся от великаго страха и света. В его душе произошел переворот, у него открылось духовное зрение. По отзыву старца о. Нектария, «из блестящаго военнаго, в одну ночь, по соизволению Божию, он стал великим старцем». Он носил в миру имя Павла, и это чудо, с ним бывшее, напоминает чудесное призвание его небеснаго покровителя апостола Павла. О своем возрождении он говорит так:

Давно, в дни юности минувшей,
Во мне горел огонь святой.
Тогда души моей покой
Был безмятежен, и живущий
В ней Дух невидимо хранил
Ее от злобы и сомненья,
От пустоты, тоски, томленья,
И силой чудною живил.
Но жизнью я увлекся шумной;
Свою невинность, красоту,
И светлый мир и чистоту
Не мог я сохранить, безумный!
И вихрем страстных увлечений
Охваченный, я погибал …
Но снова к Богу я воззвал
С слезами горьких сожалений,
И Он приник к моим стенаньям
И мира Ангела послал,
И к жизни чудной вновь призвал,
И исцелил мои страданья.

Драгоценные крупицы биграфических сведений, оставшихся о великом Старце, были записаны его духовным сыном Василием Шустиным, впоследствии священником, словами котораго мы и начнем нашу повесть о старце Варсонофии. Все остальныя данныя, собиравшияся все эти долгие годы, буквально, как говорится, «с миру по нитке», впервыя появляются собранными воедино, и составляют «полное» жизнеописание Старца. Отец Василий пишет:

«В миру о. Варсонофия звали Павлом Ивановичем Плеханковым. Он происходил из оренбургских казаков, кончил Полоцкий кадетский корпус, и в офицерском чине вышел из Оренбургскаго военнаго училища. В Петербурге он окончил казачьи офицерские штабные курсы. Участвовал в пограничных боях, в Туркестане. Служил в штабе Казанскаго округа …

Родился он 5–го июля и считал преп. Серия Радонежскаго своим покровителем. — Приходилось, говорил батюшка, делать по службе приемы, приглашать оркестр, устраивать танцы; были карты, вино. Меня это очень тяготило. Лучше бы те деньги, которыя затрачивали на эти парадные приемы, использовать на другия цели. Но моя служба по штабу заставляла меня так поступать.

О. Варсонофий разсказал про свою встречу с о. Иоанном в Москве. «Когда я был еще офицером, мне, по службе, надо было съездить в Москву. И вот на вокзале я узнаю, что о. Иоанн служит обедню в церкви одного из корпусов. Я тотчас поехал туда. Когда я вошел в церковь, обедня уже кончалась. Я прошел в алтарь. В это время о. Иоанн переносил св. Дары с престола на жертвенник. Поставив Чашу, он, вдруг, подходит ко мне, целует мою руку, и, не сказав ничего, отходит опять к престолу. Все присутствующее переглянулись, и говорили после, что это означает какое-нибудь событие в моей жизни, и решили, что я буду священником. Я над ними потешался, т. к. у меня и в мысли не было принимать сан священника. А теперь, видишь, как неисповедимы судьбы Божии: я не только священник, но и монах». При этом, батюшка о. Варсонофий сказал между прочим: «не должно уходить из церкви до окончания обедни, иначе не получишь благодати Божией. Лучше придти к концу обедни, и достоять, чем уходить перед концом».

Другой Оптинский иеромонах, Варсис, разсказал мне, что с ним произошел тот же случай, что и со мной, когда о. Иоанн меня приобщил двумя частицами Тела Господня. Это, по его мнению, было указанием его монашества. О. Варсонофий не мог объяснить сего случая, но сказал, что он, несомненно, означает что то важное. Вообще, старец большое значение придавал поступкам священника после того, как он приобщится. «Бывало со мной несколько раз, говорил старец, отслужишь обедню, приобщишься и затем идешь принимать народ. Высказывают тебе свои нужды. Другой раз сразу затрудняешься ответите определенно, велишь подождать. Пойдешь к себе в келлию, обдумаешь, остановишься на каком-нибудь решении, а когда придешь сказать это решение, то скажешь совсем другое, чем думал. И вот это есть действительный ответ и совет, котораго, если спрашивающий не исполнить, навлечет на себя худшую беду». Это и есть невидимая Божия Благодать, особенно ярко проявляющаяся в старчестве, после приобщения св. Тайн.

И вот заболел батюшка воспалением легких. Доктора определили положение безнадежным. Да и батюшка — а тогда: полковник П. И. П. — почувствовал приближение смерти, велел своему денщику читать Евангелие, а сам забылся … И здесь ему было чудесное видение. Он увидел открытыми небеса, и содрогнулся весь, от великаго страха и света. Вся жизнь пронеслась мгновенно перед ним. Глубоко был он проникнут сознанием покаянности за всю свою жизнь, и услышал голос свыше, повелевающий ему идти в Оптину Пустынь. Здесь у него открылось духовное зрение. Он уразумел глубину слов Евангелия.


Я слышал несколько раз, как говорил старец о. Нектарий: «Из блестящаго военнаго, в одну ночь, по соизволению Божию, он стал великим старцем». Это была тайна батюшки. Говорить о ней стало возможным только после его смерти.

К удивлению всех, больной полковник стал быстро поправляться, выздоровел, и уехал в Оптину Пустынь. Старцем в Оптиной был в это время о. Амвросий. Он велел ему покончить все дела в три месяца, с тем, что если он не приедет к сроку, то погибнет.

И вот тут у батюшки начались различныя препятствия. Приехал он в Петербуг за отставкой, а ему предложили более блестящее положение и задерживают отставку. Товарищи смеются над ним, уплата денег задерживается, он не может расплатиться со всем, с чем нужно, ищет денег взаймы и не находит. Но его выручает старец Варнава из Гефсиманскаго скита, указывает ему, где достать денег, и тоже торопить исполнить Божие повеление. Люди противятся его уходу, находят ему, даже, невесту… Только мачеха его радовалась и благословила его на иноческий подвиг. С Божиею помощью, он преодолел все препятствия, и явился в Оптину Пустынь, в последний день  своего трехмесячнаго срока. Старец Амвросий лежал в гробу в церкви, и батюшка приник к его гробу.

Преемник старца Амвросия, старец Анатолий, дал батюшке послушание быть служкой при иepoмонaxе Нектарии (последнем великом старце Оптинском). Около о. Нектария, о. Варсонофий прошел, в течение десяти лет, все степени иноческия, вплоть до иepoмонaxa, и изучил теоретически и практически Святых Отцов. В 1904 году был послан на Дальний Восток обслуживате лазарет имени преп. Серафима Саровскаго, а по возвращении с фронта был назначен игуменом Оптинскаго скита. Здесь я его и застал.

Бывая на религиозных студенческих собраниях в Петербурге, мне пришлось познакомиться с одним студентом Духовной Академии Вас. Прокоп. Тарасовым. Мне чрезвычайно нравились его захватывающая душу проповеди. Один раз, он в своей проповеди коснулся вопроса о старчестве. Я, как раз в это время, перечитывал «Братья Карамазовы», и меня очень интересовал тип старца Зосимы. Я подошел к Тарасову и спросил, не знает ли он, существуют ли в настоящее время такие благодатные старцы. Он мне ответил, что старчество, по преемственности, и сейчас существует, и находятся тапе старцы в Оптиной Пустынь.

Об Оптиной Пустыне я не имел понятия. Для ознакомления, он мне посоветовал прочитать жизнеописание старца о. Амвросия. Я прочитал и у меня возгорелось желание непременно повидать этих старцев. Это было не одно только любопытство, но и внутреннее какое–то тяготение; я чувствовал особенное сиротство духовное после смерти о. Иоанна Кронштадтскаго.

В одно из посещений Тарасова нашей семьи я ему предложил съездить, вместе, в Оптину Пустынь. Он согласился. К нам присоединился еще один студент Горнаго института Ив. Мих. Серов. И вот мы втроем, в начале летних вакаций 1910 года отправились в Оптину Пустынь.

Пустынь находится в Калужской губ. в двух верстах от гор. Козельска. Она расположена в живописной местности, на высоком берегу реки Жиздры, и окружена вековым сосновым бором. Последит подъезд к ней — на пароме, К нашему приезду, утром, свободных комнат в гостинице не оказалось, и нам монах–гостиник предложил остановиться в одной пустой даче, принадлежавшей генеральше Максимович. Это было еще удобнее для нас; здесь уже мы никого не стесним. Мальчик–подросток принес нам самовар, и мы отдохнули, напившись чаю с особыми булками из просфорнаго крутого теста.

Было 9 часов утра. Мы решили тотчас же идти к старцу. Сначала зашли к гостинику и спросили, где здесь живет старец. Он разсказал, как пройти в скит и где можно увидеть старца о. Иосифа, бывшаго келейника о. Амвросия. Мы сначала думали, что это и есть единственный старец Оптинский. К скиту монастыря вела извилистая дорожка среди густого бора. По дороге нам встречались послушники, монахи, и все они, опустив глаза, кланялись в пояс. Эта тишина, эти безмолвные поклоны как то таинственно действовали на душу, подготовляя ее к чему–то большему. Вот показался и скит, обнесенный деревянной стеной. Прямо, были большия глубокия ворота, над которыми высилась колокольня. В глубине ворот, по обеим сторонам были нарисованы изображения св. Иоанна Крестителя и египетских пустынножителей. С наружной стороны стены, по обеим сторонам ворот, находились крылечки, через которыя входили к старцам женщины. Внутрь скита женщин не впускали. Мы же, через маленькую калиточку в воротах, вошли внутрь скита, и, сразу были поражены благоуханием воздуха, оно было от кустов роз и цветников. Везде была безукоризненная чистота. К нам тотчас же из келлии вышел привратник, и спросил, кого мы хотим видеть. Узнав, что мы пришли к старцу Иосифу, он указал нам направо его домик. Дверь была заперта — мы постучали. К нам вышел келейник и сказал, что батюшка очень слаб и вряд ли приметь, но все–таки пошел и доложил, что приехали три студента из Петербурга. Старец Иосиф разрешил нас впустить в приемную. Через некоторое время мы увидели седого, слабенькаго, маленькаго роста старца. Он вынес нам три листочка издания Троице–Сергиевской Лавры, и просил его простить, что он очень слаб и не может с нами побеседовать. Он благословил нас, каждаго в отдельности и дал нам по листочку. Мы вышли, сели на скамеечку среди цветников и стали читать листочки. Мне попался листочек под заглавием: «Что такое культура», где высказывалась мысль о вреде ложной культуры на духовное развитие человека, т. к. она действует разслабляюще на человеческую волю.

Сидя в садике, мы не видали ни одного монаха. Оказывается, по уставу, скитские монахи не имеют права посещать друг друга без разрешения старца. У каждаго монаха и послушника была отдельная келлия, причем таких келлии было по две в каждом домике. Домики были разбросаны среди фруктовых деревьев, маленькие, беленькие с зелеными крышами. Тут же было и кладбище.

Посидев на скамеечке среди полной тишины с полчаса, мы отправились к себе на дачу. На обратном пути мы встретили молодого, с интеллигентным лицом, монаха, который поздоровавшись с нами, остановился и спросил — откуда мы. «Приятно видеть, сказал он, таких молодых людей–студентов, стремящихся к единой Божией Истине, и поэтому хочется с вами познакомиться. Нас здесь часто посещают студенты–толстовцы. Некоторые из них закоренелые, упорные, с большим самомнением, так и остаются недоступными для благодати Божией, а люди искренние, благодаря молитвам и беседам великаго старца о. Варсонофия, делаются истинными сынами Православной Церкви. Вы не видали этого старца?» Мы ответили, что не знали о нем, а были у старца Иосифа. «Старец Иосиф не даст вам того, он слаб очень здоровьем и руководит только сестер Шамординскаго монастыря, который основал старец Амвросий. Нашим же старцем, старцем братии является игумен Скита о. Варсонофий. Он сейчас утром занят хозяйственными распоряжениями и письмами, а принимает с 2 1/2 часов. Непременно посетите его, получите великое утешение». С этими словами он пошел дальше.

Вернулись мы к себе в 11 часов, как раз к обеду. Мужчины богомольцы могут ходить на общую монашескую трапезу. Но нам, для перваго раза, принесли обед в комнату. Обед состоял из перловаго супа, вареной рыбы и гречневой каши; порции давали очень большия, вместе с черным ржаным сладковатым хлебом. Для питья принесли чудный квась. После обеда мы полежали немножко, и отправились осматривать монастырь. Он занимал довольно большую площадь, обнесенную каменной стеной, на четырех углах которой были водружены металлические ангелы с трубами; ангелы, при ветре, вращались и издавали особый скрипящий звук, который постоянно будил внимание богомольцев.

Внутри ограды монастырской было три больших храма. Главный храм был посвящен иконе Казанской Божией Матери. Около алтаря этого храма были похоронены Оптинские старцы: Макарий, Лев, Леонид, Анатолий, Амвросий (впоследствии Иосиф и Варсонофий). Над каждой могилой была воздвигнута гробница, горели неугасимыя лампады. Здесь, почти в продолжений целаго дня, совершались панихиды очередными иеромонахами. Тут же рядом, между храмами, среди фруктовых деревьев, погребались и остальные члены монастырской братии. При осмотре монастыря меня удивило, что я не видел нигде никакой тарелки или кружки для сбора. Раньше, под влиянием суждений нашего общества, у меня укоренилось убеждение, что монахи — тунеядцы и стараются всеми мерами обирать богомольцев, стращая их будущими муками, если они не выявят своей щедрости. — Здесь же, царил дух любви, нестяжательности, и все безмездно старались услужить тебе, хотя никто тебя не знал. Но почему то нас все спрашивали, — не толстовцы ли мы. Осмотрев монастырь, побывав в храмах, мы, через восточныя ворота, отправились в скит, к старцу — игумену скита о. Варсонофию. Прием у него уже начался, и двери были открыты. Через малый стеклянный балкончик мы вошли в коридор, по стенам котораго стояли скамейки. Обыкновенно, по временам выходил сюда к посетителям келейник старца и спрашивал, кто они такие и откуда», и докладывал старцу. Но сейчас мы этого не увидели. Как только мы, втроем, вступили в коридор, дверь из келлии старца отворилась, и он, в необыкновенной красоте, предстал пред нами, — высокаго роста, статный, величественный с головой, покрытой белыми серебристыми волосами без всякаго оттенка желтизны. На лице его была ласковая улыбка. Он распростер руки и сказал: «Наконец-то давно ожидаемая мной троица ко мне явилась. Что вы так долго собирались приехать сюда? Я вас ждал. Пожалуйте, пожалуйте сюда», и принял нас к себе в келлию. Мы с трепетом подошли к нему под благословение, он потрепал каждаго по голове. Сам встал в дверях, а нам велел пройти вперед, и разместиться кто где хочет. Я сел в кресло около иконостаса и стал осматривать келейку. Она была небольшая; в углу помещалось несколько образов с лампадой, перед ними стоял аналой. Обстановка комнаты состояла из стола, дивана и трех кресел. Часть комнаты была отделена занавеской, за которой помещалась кровать старца. По стенкам висели портреты прежних старцев.

Как только мы разместились, старец вошел в комнату и сразу подошел ко мне: «ишь ты какой! — Я встал в дверях и смотрю, кто куда сядет, а ты взял да и сел на место старца!» Я в смущении встал и говорю: «простите, батюшка, я не знал, сейчас пересяду». А он положил мне руки на плечи и посадил опять, и говорит: «старцем захотел быть, а может быть им и будешь», и сам поднял глаза и стал смотреть кверху … Потом посмотрел на меня, и продолжает. «болит мое сердце за тебя, ты не кончишь института. Почему — не знаю, но не кончишь». Позже, в другия мои посещения Оптиной, он мне говорил: «брось институту и помогай отцу». Но я был увлечен институтом, мне хотелось приобрести знания, я и говорю батюшке: дайте мне поучиться, меня интересует это. Он посмотрел на меня с улыбкой и сказал: «ну, если хочешь, учись, только все равно не кончишь». Так оно и сбылось: сначала болезнь моя затем немецкая война, и, наконец, гражданская, не дали мне кончить института.

Батюшка позвонил в колокольчик. Явился келейник, и он велел ему поставить самовар и приготовить чай. А сам сел с нами и стал беседовать. Сначала он вспоминал о Петербурге, где он был, когда учился на офицерских курсах. «Давно это было, я тогда был прикомандирован к Преображенскому полку и все ходил в церковь, в Преображенский собор … Я каждый день  ходил к ранней обедне. Так приучила меня мачеха и как я теперь ей благодарен! Бывало, в деревне, когда мне было только пять лет, она каждый день  будила меня в 6 час. утра. Мне вставать не хотелось, но она сдергивала одеяло и заставляла подниматься, и нужно было идти, какова бы ни была погода, 11/2 версты — к обедне. Спасибо ей за такое воспитание! Она показала свою настойчивость благую, воспитала во мне любовь к Церкви, так как сама всегда усердно молилась».

После этих воспоминаний он перешел к теме о Толстом. Великое зло это толстовское учение, сколько оно губит молодых душ. Раньше, Толстой, действительно был светочем в литературе, и светил во теме, но впоследствии, его фонарь погас и он очутился во теме, и как слепой он забрел в болото, где завяз и погиб. (При кончине Толстого, о. Варсонофий был, по приказанию Синода, командирован на станцию Астапово для принятия раскаяния умиравшаго, и сопричисления его снова в лоно Церкви, но не был допущен к Толстому в комнату окружавшими Толстого лицами). О. Варсонофию всегда трудно было разсказывать об этом, он очень волновался.

Пока батюшка беседовал с нами, келейник принес чай в стаканах; поставил на стол мед из собственных скит